PDA

Просмотр полной версии : ​ Под круглым солнцем.



Зелёная Гвоздика
13.04.2021, 20:28
1.

В тот вечер я дремал в своём зимовье, растянувшись на медвежьей шкуре у самой печки. Созерцал языки огня и перебирал в памяти дни сражений, ночи любви, строки своих и чужих стихов. Подчас мой сонный взгляд цеплялся за висящую на гвозде зеленую треуголку, опушённую заячьим мехом – виновницу моей ссылки. Треугольник… Три грани – свобода, равенство, братство. Стрела, устремлённая в завтрашний день.
Я опускал веки. На тёмном слепом фоне вспыхивали апельсинного цвета круги. Круг… Мои недруги почитали сию фигуру символом вечности и гармонии мира. Король был с ними. А я – с треугольными. И вот – погибаю в тайге.
Когда же полынная горечь тоски хватала меня за горло, я выплёскивал жгущую меня желчь в дневник или перечитывал единственную бывшую со мной книжицу – крохотный, в ладонь, сборник стихов Ал-Се, подарок самого автора.
Я давно знал об этом величайшем из стихотворцев. Сын военного министра и фрейлины, взращённый преданными слугами, он всю жизнь тянулся к людям простого звания и знал народ, как никто, оставаясь притом дворянином.
Нечаянный случай нас познакомил.
В ту пору, за два года до восстания, я, выброшенный за убеждения из армии, работал сидельцем – весь день сидел в палатке, торгуя книгами. Жара стояла адская. Прямо передо мной взмывала в небо стена из жёлтого щербатого песчаника. Воздух плавился, стена дрожала, словно мираж. Рядом заунывно пиликала на скрипочках стайка нищих музыкантов, голодных, как облезлые городские воробьи. Их однообразные мелодии напоминали пытку водой.
Чтобы отвлечься, я представлял себя восточным купцом. Сходство дополнялось сушёным инжиром, коим я поддерживал свои силы. Другое утешение моё заключалось в чтении. Среди книг я нашёл сборник Ал-Се и весь ушёл в мир его поэм – пересекал вместе с героем зимнюю степь, попадал в буран…
– Послушай, малый… Что это ты читаешь?
Я поднял глаза и чуть было не превратился в степного идола. Лицо, наверное, застыло в маске удивления – брови домиком, рот пещерой. Покупатель был нвысокий, смуглый, живой. На пышных чёрных кудрях пустынным островком в штормящем море белела шляпа. Круглая. Я узнал его и сдавленно прошептал:
– Вас читаю…э-э…сударь.
Ал-Се вгляделся и, как ни странно, узнал меня. Мы виделись год назад в одной гостиной, были представлены друг другу, я тогда совсем потерялся, а стихотворцу было недосуг заниматься моей скромной персоной.
– Сл-Пред, что ли? Прости, милый друг, не признал. Ну, как пишется?
С востока в тот день ползла перламутровая туча с грифельно-серым подбрюшьем, но мы были заняты друг другом и ничего не замечали. За всё время торопливого, сбивчивого разговора поэт не дал мне понять, что мы – идейные враги, да ещё и неровня – как по рождению, так и по дару. И лишь когда я протянул ему сборник и карандаш для ведения торговых записей, поэт начертал на чистом листе:

“Певец! Издревле меж собою
Враждуют наши знамена.
То ваша стонет сторона,
То наша гнётся под грозою.
Но в честь поэзии святой –
А та затмит саму науку!..
Дозвольте ж барскою рукой
Пожать воинственную руку!”


Туча тем временем заволокла весь окоём. Зной не спадал. По улице заклубились серые змеи пыли. Хлынул дождь и я предложил к услугам гостя свою палатку, изрядно её переоценив.
Вдруг стало зябко.Такой уж климат в нашей отчизне: плавимся от зноя, а через пять минут зубами стучим. Струи хлестали, как плети. Шатёр трясло, как больного в ознобе. Я спешно уложил книги в ящики и взялся за каркас палатки сбоку, чтобы не унесло ветром. Ал-Се встал с другой стороны. Мутная вода струилась по его щегольскому, табачного оттенка, сюртуку, но поэт стоял намертво, как атлант, держащий небесный свод. После дождя по земле запрыгали мелкие горошинки града (ни дать, ни взять клюква в сахаре!), а мы всё стояли – он в круглой шляпе, я в треуголке.
Но всё кончается, и гроза прошла. Мы расстались друзьями. А через два года началась война. Круглые задавили нас, и я попал в ссылку.

2.
Словом, я угрелся близ печки, как древний ящер на солнцепёке, и задремал. Пробудил меня слабый стук в дверь. Так могли стучать женщина или отрок, а может, обессилевший путник.
Хотя… Могли пожаловать и рыцари ночи. Я снял со стены ружьё и через дверь вопросил:
– Кто?
– Не обессудьте… Сл-Пред, блистательный певец оружия, любви и вина, здесь обитает?
Может статься, я ещё спал.
– А всё-ж-таки, назовитесь!
– Моё имя ничего вам не скажет, великий мэтр. Но поверьте, я преклоняюсь перед вашим талантом и счастлив буду познакомиться лично!..
Тщеславие и любопытство заставили меня отворить. Быть может, посланец ада пришёл искусить мою бунтарскую душу?
Гость мой и вправду был какой-то… сверхъестественный, что ли. Здесь – посреди январской тайги! – его рыхловатое тулово обтягивала замшевая шоколадного цвета куртка с кожаными цветами, аппетитная, как трюфельный торт. На ногах я углядел щегольские сапожки на перламутровых пуговках! Богатые кудри пришельца. Его усы и козлиная бородка отливали адским лиловым сиянием. А посреди вечернего моря волос королевской яхтой светилась канареечно-жёлтая треуголка.
Вот кругляши, жандармы клятые!.. Арестовали чуть не в халате, завезли в стыло-звенящую глушь, бросили на морозе…
Я увлёк гостя в дом, вынул лосиный окорок, плеснул агвы…
При виде агвы хитроватые глаза незнакомца замаслились, заблестели. Медленными глоточками он стал смаковать напиток, слизывая с усов искрящиеся прозрачные капли.
На вид ему казалось около полувека. Лиловая масть не почудилась мне – пришелец красился, стараясь, видимо, казаться моложе. Бородка клинышком и отнюдь не впалый живот придавали ему сходство с развратным сатиром.
Потягивая зелье, пришлец завёл столь дивные речи, что я снова усомнился – а может, всё ещё сплю?
– Мы знаем вас, как величайшего из треугольных поэтов. Но ведь при жизни у вас не вышло ни единого сборника…
– Милостивый государь!.. Что это значит – при жизни?! Я в домовину не тороплюсь! – вспылил я, слегка захмелев.
– Сударь, – осторожно осведомился гость, – вы читали северного писателя…запамятовал, как звали… Про галоши, исполняющие желания?
– Что-то припоминаю.
– Помните, как советник юстиции перенёсся в давние времёна?
– Помню.
– Люди прочли, вдохновились и придумали средство передвижения во времени!... Я – ваш далёкий потомок, поэт и гражданин Вселенной Дран-Цоу! Должен вас обрадовать – в будущем треугольные победили круглых!
– Да что вы!..
Я вскочил и заключил доброго вестника в медвежьи объятия. Секунду мы ломали друг другу кости, пока я не сообразил, что надо всё-таки быть рыцарем. Тогда я усадил его на место и налил ещё.
– Что вас сюда привело? Пишите исторические поэмы? Баллады?
– Я приехал за вами. Мы решили воздать вам должное!.. Выпустить полное собрание ваших сочинений! Уж в будущем-то вы развернётесь!..
– Но… Почему всё-таки я? А как же?...
– До них дойдёт очередь, – успокоил меня Дран-Цоу. – Ну как? По рукам?
Я споро покидал в перемётную суму нехитрые пожитки, свой дневник и сборник Ал-Се, прицепил к поясу беспорочный кинжал и пошёл за своим вожатым.
За ближней ёлочкой, как оказалось, таился некий аппарат – металлический цилиндр с низенькой дверкой. Внутри нас ждали мягкие бархатно-серебристые кресла. Я опустился в одно из них и незаметно для самого себя позабылся сном.

3.

Очнулся я в комнатушке, набитой предметами роскоши, как трюм торгового корабля. Двигаться в этой мышеловке следовало осторожно. Я лежал на тахте, прикрытый пушистым пледом , и ноги мои доставали до полу. Со всех сторон меня давили : молочно-белая ягода плафона; книжные шкафы от пола до потолка; оружие, развешанное на червонно-сиреневом длинноворсом ковре. Ух, что там было!.. В центре – кольчуга с наплечниками, украшенная орнаментом из цветов и листьев. Над нею, на цепях – шлем с кольчужной сеткой. Боевой топор с лезвием-полумесяцем… Кривая сабля с потемневшим от времени и крови аршинным клинком, прорезанным посредине бороздкой, с витой позолоченной рукоятью…
А вот от картин, висящих по стенам, меня замутило. Отрубленные головы, руки, ноги; обнажённые женщины, кое-как затушёванные грязно-зелёной краской. Как-то раз я видел подобное… на войне, в жизни. На дне пруда, к которому подошёл напиться. Да ещё и узнал, что лиходеи – мои соратники, треугольные. Не стыжусь признаться – я взялся гнать след, а когда нашёл изуверов, рука не дрогнула.
Скрипнула дверь. Я едва успел надеть треуголку. Встретить незнакомца, не покрыв голову – позор для мужчины. Дамам позволено обходиться без шляпы, равно как и примерять оную. Всё равно женщину никто не примет всерьёз.
Но хуже нет для рыцаря показаться без шляпы ребёнку. Дитя немедля воспомнит сказочного Простоволосого Людоеда, для которого, как известно, нет ничего святого.
Вовремя я поспел! На пороге явилась барышня лет девяти в шоколадном платьице и кружевном передничке. В руках хозяюшка держала поднос с кофием и поджаристыми рогаликами.
Я в ужасе покосился на похабную мазню, но девчушка будто ничего и не заметила. Дочь моего спасителя отказалась преломить со мной хлеб, опустила поднос на стул и кузнечиком ускакала в другую комнату.
Я же, с акульей жадностью проглотив угощение, минуту размышлял, что предпочесть, книги или оружие – и выбрал, разумеется, фолианты, среди которых очень быстро отыскал собрание сочинений Ал-Се.
Я был как кот в кишащем мышами погребе. Мой изголодавшийся, лихорадочный взор блохою прыгал с одной страницы на другую, как вдруг я ощутил, что безжалостная рука провидения протыкает меня, как шашлык – шампуром. Та же боль и то же бессилие.
Стихи были помечены годом нашего мятежа. Дословно я их не помню, но некоторые строки меня пронзили.
… И стали мы пятою твёрдой, и бунт подавленный умолк… Врагов мы в прахе не топтали, мы не сожгли твердыни их…
Лишь в ту минуту я постиг: Ал-Се был круглым по кости и крови. И в грозную годину огня и боли он поддержал своих. По убеждению.
Чего уж… Если бы мы победили, я бы не меньше торжествовал.
Сие умозаключение немного меня успокоило, и я продолжал рыться в книгах. Когда же небо за окном стало индигово-синим, отворилась дверь и вошёл Дран-Цоу.
Конечно же, он пригласил меня в собрание.
Действо происходило в каменном особнячке близ центра города. К слову сказать, от града сего, возросшего за двести лет посреди тайги, у меня голова пошла кругом. Дома величиной с гору, будто слепленные из пчелиных сот… Фырчащие дымом безлошадные фургоны взамен привычных извозчиков… Это обескураживало. А уж собрание переполнило чашу.
Стихи потомков были очень туманными. Змеиные лапы, акульи пятки, дельфиньи руки ветров и тому подобные прелести сыпались, как захватчики со стен осаждённого города. Дран-Цоу похваливал. Я же ни беса не понимал и зевал через ноздри, сжав зубы. Впрочем, я же самоучка в поэзии. Я дикарь. Неотёсанный вояка. Мужлан. Два века назад я точно так же томился на концертах классической музыки.
Однако тосковал я недолго. В собрании сидела дама, вернее, барышня лет двадцати с небольшим. Чуть выпуклый смуглый лоб, утиный носик, широкая, как арбузный ломоть, улыбка – всё в ней напоминало юного дельфинёнка, весёлого, добродушного. Зато одежда… Кудри мои зашевелились, приподняв треуголку. Даже панельные девицы моей эпохи одевались куда пристойнее. Кожаная изумрудная безрукавка от ключиц до пупка и такая же чудовищно куцая юбочка. Грех сказать… но все прелести были нагло и умело подчёркнуты. Я вчера вырвался из тайги. Я забывал себя, предаваясь дерзким мечтаниям… и в то же время страшился, не затеяла бы она читать. Не люблю я женского творчества…
Однако я приятно ошибся. Девушка сочинила сказку, в двух словах такую. Дама, жена великого воина, попадает в рабство к злому владыке. Там, в плену, она встречает мага. От пережитых страданий кудесник утратил речь, а с ней и волшебную силу. Дама поит чародея травками, тот выздоравливает, творит заклинания и обращает владыку в пыль. Тут – вовремя, надо сказать! – муженёк-избавитель приходит с войском, и всё кончается ко всеобщему удовольствию.
Я слушал сказку и думал думу. Не ведаю, кто подучил благородную деву одеться погибшей женщиной, но извечную суть прекрасного пола, суть целительницы и верной подруги ей спрятать не удалось. Лягушечья кожа обезображивала принцессу, но чары злых волшебников оказались бессильны.
Впрочем, один из колдунов не спешил сдаваться.
– Наи-Ду, – заговорил Дран-Цоу, многомудрый наставник, – Наи-Ду делает лишь первые шаги в творчестве. Бабочка в коконе живёт предчувствием полёта. Девушка, созрев, живёт предчувствием праздника плоти. Но женские предрассудки – трезвость, целомудрие, доброта – не дают Наи-Ду стать творцом. Девушки боятся жить в реальном, не придуманном мире. Ещё бы! В каждой подворотне сидит насильник. Агва тоже поначалу кажется горькой. Но писатель должен перебороть себя! Суперпоэт Драв-Ква писал: “Сердце ребёнка на серебряном блюде”. Ханжа скажет – нельзя. Но мы, жрецы истины, знаем – нам позволено всё!..
Скажу больше. Женщина – камень на шее творца. Сверхчеловек рвёт кокон, крылья влекут его вверх, он летит как стрела разящая, а самка – сестра, мать, жена – тянет вниз, в болото. Ещё трагичнее, когда создатель сам рождается женщиной. Он должен задавить в себе женское начало! Наи-Ду! Хватит прятаться в сказочки! В наше время писать сказки – всё равно, что ходить в лаптях! Иди в подвал! Отведай агвы! Отдайся бродяге! Ты познаешь настоящую жизнь – и станешь творить миры!
Лет десять назад я преподавал фехтование в закрытой школе. Там я усвоил – нельзя ругать наставника при его птенцах. Лишь поэтому я и смолчал. Сквозь хаос перепутанных мыслей до меня долетел голос девушки.
– Я понимаю, учитель… Но… у меня на сказки… как бы сказать… талант!..
– Что б я больше этого не слышал – мой талант! – возопил Дран-Цоу павлиньим голосом. – Моё творчество! Вы дурно воспитаны, барышня!.. Здесь всё-таки очаг культуры!..
Очаг заразы, подумалось мне. Я не мог очнуться. Когда-то, века и века назад, жрец, прежде чем поведать сокровенные тайны ученику, устраивал испытание – заводил юношу в лес, предоставляя самому выбираться, делал парню татуировку, воспрещая не только голосить, но и губы закусывать, запирал в подземелье без еды и воды. Выдержавший пытку становился полноправным жрецом.
Вот и молодого автора точно так же пушат. Но здесь было не совсем то. Или совсем не то.
…Мало-помалу люди начали расходиться. Дева сидела, поникнув головою, прикрыв рукою маково-алое лицо. Порою на свалке, среди крапивы и лопухов, негаданно вырастает нежный, обречённый цветок – настурция. Мимо скольких обречённых цветов я прошёл… Неужто пройду и сегодня?
Дран-Цоу глядел на барышню другими глазами. Так смотрит пожилой степняк на юную рабыню – жаль её, конечно, но пусть привыкает к суровой правде… Впрочем… Ко правде ли?!...
Как-то я учил знакомую даму фехтовать. Эта особа ходила в брюках и курила табак, но когда я велел ей занять стойку – в полуприсяде, с раздвинутыми ногами – дама вспыхнула и отказалась.
Для каждого игрока, самого азартного, наступает момент, когда внутренний голос говорит: всё. Игры кончились. Пойдёшь дальше – сам себя предашь и погубишь. Одни находят силы остановиться. Другие проигрываются дотла.
Наи-Ду не хотелось давить в себе женщину. Верная своей природе, она стремилась беречь себя, а не разбазаривать.
Я хотел поддержать её… И поддержал. Подошёл и осведомился:
– Сударыня… Вас проводить?..

4.

Как передать словами чары осеннего вечера, хрупко-розовые сухие листья клёна, лежащие на земле, будто подсвеченное солнцем безе! Янтарный осенний листок сидел на остром каблучке моей спутницы, будто шашлык на шампуре. Порядочно же я изголодался в своём зимовье…
Я говорил, что и Дран-Цоу может ошибаться, что нельзя рушить фундамент, на котором хочешь построить своё жилище. Слова мои падали в душу девушки, точно капли дождя – в истомлённую засухой землю. Воображение моё неслось впереди, рисуя неизъяснимые наслаждения… Я дрожал от грешного желания и суеверного ужаса. Чудилось, что этот волшебством обретённый мир хрустальной вазой рассыплется на осколки. А я очнусь в своей избушке – выброшенный из жизни бунтарь.
Толкуя, мы незаметно дошли до огромадной домины в полдюжины этажей. Повсюду валялись пустые бутылки. Жалобно, как озябшая кошка, скрипела дверь.
Прощаясь, дева неожиданно страстным движением запрокинула голову… А я оторопел. У них что, принято целоваться в первый же дань знакомства? Усилием воли стряхнул я бесовское наваждение. Поклонился, бережно поднёс к губам тонкую руку барышни. Девушка вздрогнула и посмотрела на меня, как на призрак. Затем, однако, её полные губы расплылись в сияющую улыбку.
Мы уговорились свидеться завтра, и я, вне себя от свалившегося на меня счастья, пошёл на квартиру к своему благодетелю. Как странно и как привычно – чертополоху тридцати семи лет мечтать о расцветающей лилии!.. Впрочем, о расцветающей… или расцветшей? Эта её короткая юбка… Удивительная для девушки чувственность… Не попал ли Дран-Цоу пальцем в небо, полагая её весталкой?
Впрочем… Мне ли, вечному мятежнику, неважнецкому – заранее знаю – отцу и мужу, быть переборчивым? Пусть она любила кого-то, пусть даже принадлежала ему – я переступлю это, как шелуху от семечек…
И тут я стал приглядываться к вывескам. Ох! Сплошные полуголые кокотки. Прохожие, видно, просто перестали их замечать. Одна же афишка попросту сразила меня.
Три бутылки агвы, на них, как на сваях, горбушка земли и подпись: “ На том стояла, стоит и будет стоять Нарцея-матушка!”
Ещё десять шагов. Винная палатка. Ряды фигурных сосудов. Один, млечно-белый, был выполнен в форме женской фигуры. Точёный грудастый торс опоясывал кушак с надписью “Материнское молоко”. Бррр!...
– Свежая пресса!.. Последние новости!.. – пронёсся мимо меня мальчуган-газетчик. Я вручил ему серебряную монету с профилем короля, развернул листок и присел на лавочку.
Взрывы домов… Летательные аппараты, несущие смерть… Люди, сгоревшие заживо… Это в какой же тупик истории меня занесло?..
Ах, чёрт, этого следовало ожидать… Мы, треугольные, умели воевать, но мы не умели править. За всю историю Нарцеи треугольные ни разу не бывали у власти. И вот… добились. Нищий, если его посадить на трон, загнусит: “Подайте копеечку”, а разрушитель начнёт расстреливать каждого, в ком заподозрит врага…
Внезапно липкий ужас застудил кровь в моих жилах. На улицах я не заметил ни одной круглой шляпы. Куда делись круглые? Крен в одну сторону опасен не только для корабля… Неужели их… Я содрогнулся. Двести… Нет, теперь уже четыреста лет назад, когда нравы были совсем ещё дикими, круглые нам устроили Чёрную ночь… Убивали женщин, детей… Неужели и мы…
Не в силах более терпеть неизвестность, я встал со скамьи и почти побежал к Дран-Цоу.

5.

Однако, едва я увидел своего спасителя, как мы заговорили о другом, а потом у меня пропала охота спрашивать его о чём-либо вообще.
Дран-Цоу возлежал на тахте, облачённый в атласный халат кораллового цвета. Средь изумрудных, вышитых шёлком ветвей резвились малиновые драконы, будившие во мне какую-то неясную думу… Я пробовал её ухватить, но мысль, вильнув хвостом, исчезла в лабиринте прочитанного и передуманного.
Не успел я подивиться странному обычаю принимать гостей лёжа, как новоявленный калиф, приподнявшись на локте, показал мне кофейного цвета томик с золочёным тиснением.
– Ал-Се? – осведомился я, опускаясь в кресло.
Дран-Цоу кивнул.
– Златая голова! – прицокнул он языком. – Вкусно пишет! Вот только свободомыслия ему не хватало!.. Слишком уж стремился понравиться королю!..
Я удивился. Ал-Се как раз отличался огромной любовью к свободе и отношения его с королём были довольно сложными. Так я и сообщил потомку.
Поэт, вздыхая, открыл томик на середине.
– Не хотел я открывать тебе позорную истину… А придётся. Во время злосчастного мятежа Ал-Се в угоду королю глумился над поверженным в пыль противником…
Я мельком глянул на страницу и возразил:
– Сие не есть глумление, да ещё в угоду кому-то. Сие называется – высказал человек, что думал. – И повторил вслух утреннюю свою мысль:
– Если бы мы победили, я бы не меньше торжествовал.
Наверное, не стоило читать старику мораль, но я долго жил в избушке, многое понял и готов был угощать плодами своих раздумий кого попало.
– У каждого свои кичливые игрушки, сударь. Это не мое выражение, а кого-то из древних. Кажется, Флариния Серпента. Но горе тому, кому кичливые игрушки застят весь мир!..
Как-то в детстве я сидел на речном берегу. Строил город из песка. А рядом присел мальчишка… Знаете, бывает, что голова распухает в три раза больше обычного. И сунулся мальчонка город глянуть, да башню мимовольно порушил. Я его отпихнул… спасибо, мать подхватила. Выбранила меня, как скорпиона или змею какую. А я по сей день внутренно ёжусь – мог ведь и жизни лишить…
– По-твоему, я порочу Ал-Се?! – в тоне Дран-Цоу прорезалась угроза.
– Вы треугольный, и вы пристрастны, – ответил я.
– Напротив, я намерен восстановить истину. Ал-Се был величайшим из гениев. А наука доказала, что все великие люди порочны, безнравственны. Почитай-ка Драв-Ква!..
Драв-Ква… Где я слышал это имя? Ах да! Сердце ребёнка на серебряном блюде…
– Наша цель – доказать аморальность Ал-Се! Показать людям живого человека, а не иконку. Скажи, пожалуйста, ты не заметил в нём каких-нибудь… э-э… странностей, недостатков?
На дне моей души, будто лягушонок в кринке, завозилось очень нехорошее предчувствие. Будь Дран-Цоу фанатиком треугольной идеи, он бы вспылил. Я бы на его месте задумался. Так нет же. С хитростью иезуита добивался он своего.
Есть люди вроде персика – снаружи мягкие, внутри твёрдые. Есть похожие на орех. Дран-Цоу же походил на луковицу. Чистишь её, снимаешь слой за слоем, ищешь суть, а там ничего и нет. Только зря наплачешься.
– Ал-Се не был врагом бутылки, ухаживал за чужими жёнами, – вещал между тем Дран-Цоу. – Подумай, сколько женщин он оставил несчастными!..
– Или счастливыми, – вставил я.
По губам потомка скользнула очень понимающая улыбочка, однако он с упорством, достойным лучшего применения, гнул своё.
– Сколько раз он стрелялся на дуэлях…
– Он никого не убил и не ранил, – перебил я.
Дран-Цоу опять заохал.
– Грех сказать… Но в чёрный день своей последней дуэли Ал-Се желал смерти молодому повесе… Который мечтал всего лишь…
… Я привожу здесь не все слова. Не привык я марать бумагу площадной бранью. Вскоре после этого разговора я узнал, что у идиотов-потомков самые грязные ругательства приближены к самым ласковым словам. Недаром жалкие отпрыски превратили Нарцею в бардак. Вот уж воистину – вначале было слово.
На ругань Дран-Цоу я отвечал по старинке. Кивнул на увешанный железом ковёр и спросил:
– Каким оружием владеете?
Я читал, что петух, на которого наскакивает более сильный кочет, не принимает бой, а делает вид, что клюёт зерно, и противник теряется. Так же и Дран-Цоу, вместо того, чтобы скрестить шпаги, открыл дискуссию.
– Ты ещё многого не понимаешь в нашем мире. Никто сейчас твоих стихов не издаст!.. Слог у тебя убогий и старомодный. А содержание!!! Встал, пошёл, убил врага, защитил своих… Ты пишешь при температуре тридцать шесть и шесть! В то время как истинный творец хватается за перо, лишь объятый сорокоградусным жаром!..
Вот откуда змеиные лапы и акульи пятки, смекнул я. В бреду ещё не то привидится.
– Я хотел слегка подучить тебя, – продолжал Дран-Цоу, – дать вторую жизнь яркому дарованию. Я вытащил тебя из ссылки…
– Зачем? Чтобы я очернил память гения?
– Ты думай! Мысли! – поэт перешёл на шёпот. – Что хорошего тебе сделал Ал-Се? Подержал палатку во время грозы? Мелочи жизни! А я даровал тебе свободу – раз! Издам собрание сочинений – два! Потом… Я видел, тебе понравилась Наи-Ду. Сейчас она моя женщина… Вот уже две недели. Но если ты захочешь её…
– Защищайтесь, сударь!
Волчья шкура сползла следом за овечьей.
– Как ты можешь, – заскулил шакал, – бросать перчатку пожилому человеку…
Знавал я воинов, кои, даже перешагнув за пять дюжин, не опускали меча. Но тут… Не поднялась у меня рука. Молча я начал сбирать свой скарб.
– Ещё воротишься! – крикнул мне вдогонку Дран-Цоу.
Я в самом деле воротился. Но об этом чуть позже.

6.

Я забрёл в стеклянный, словно леденцовый, трактир, сел за хрупкий столик на тонких паучьих ножках. Пить я не стал. Агва лишила бы меня рассудка. Вино подлило бы масла в огонь тоски. Я взял котлету с заморским земляным яблоком и солёным огурчиком и принялся за трапезу.
На эстраде пиявками извивались мальчики-подростки в широких радужных юбках и длиннокудрых париках.
Вслед за ними поднялся на помост юноша лет двадцати пяти в антрацитово-чёрном штатском костюме. Я отметил, что роста он среднего, телом плотен, бороду бреет, успел позавидовать васильково-синим глазам… И обмер. Парень, единственный во всей корчме, носил круглую шляпу!..
Круглый среди множества треугольных… Смельчак, однако!..
Парень дрожащими пальцами заправил за ухо упрямый вихор, и – вначале робко, а затем всё увереннее, как птенец, отлетающий от родного гнезда – начал читать стихи.

Отчизну иноверцы славят,
А завтра – огненным дождём
Сожгут поля, дома расплавят,
Воспоминанья не оставят.
Неужто этого мы ждём?

Увы!.. Мы не готовы к бою –
Извечный спор между собою
Нарцузов разума лишил.
Жрецы стрелы, адепты круга
Мечтают извести друг друга,
Убив на то остаток сил.

Забыв о чести и законах,
Чужие пачкают знамёна…
А в море тонут корабли,
Ржавеют танки, самолёты…
Неужто, люди, вам охота,
Чтоб на порог враги пришли?

Малый в своих созданиях явно шёл по стопам Ал-Се, но я и тому был рад. Я уж думал, они тут все помешались на дельфиньих руках и акульих пятках.
По залу кафе пробежал угрожающий гул. Яблочный огрызок ударил поэта в щёку. Парень машинально потёр ушибленное место и глухо сказал:
– Я понимаю. К вам пришёл человек с того берега. Вы оказались не готовы. Пусть. Спрячьте мой совет в тайный сундучок вашего сердца и выньте, когда придет пора наводить мосты. Прощайте.
С этими словами незваный гость проследовал к выходу. Его не задерживали, но я углядел, как из-за углового столика поднялась четвёрка толстолобых силачей и, не расплачиваясь, выскользнула в дверь.
С меня-то получили презренный металл. Зато когда я вышел на вечернюю улицу, картина открылась мне во всей полноте. Стихотворец лежал навзничь, осёдланный кем-то из громил. Справиться с ним, похоже, не составило труда, ибо рядом переминались с ноги на ногу ещё двое молодчиков, а третий лениво попинывал жертву под рёбра. Седовласый старец в роговых окулярах – его я раньше не видел – барственно цедил сквозь частокол золотых зубов:
– Черепком его об земельку!.. Чтоб не был таким умненьким, падла!..
Пальцы мои мимовольно коснулись ножен. Кинжала не было!.. Я оставил его у Дран-Цоу с дневником заедино. Ах я колпак, молью траченный!.. Ладно. Раскидаю. А не выйдет, значит, так тому и быть.
Я успел осознать, что в драке с подобным противником дворянская честь мне только помешает. И я заставил себя отодвинуть плиту, под которой покоились воспоминания несчастливого детства, в коем не было воина, заслужившего дворянство, а был полунищий школяр-заморыш с продранными локтями и полуоторванными подмётками. Изо дня в день я, сын приживалки, отстаивал себя. А маменька дома и батюшка в храме – оба, естественно, круглые – знай сюсюкали – угождай, угождай… Поддерживай мировой порядок…
Оттого я и пошёл к треугольным – бойцам, мечтавшим, как и я, взорвать осточертевший затхлый мирок…
Взорвали!..
И я стал дратья, беспощадно, как в школьные годы – бил по суставам, в морду, в причинное место. А телом я, признаться, ещё владею.
Спустя пять минут могучие дубы полегли, свороченные ураганом. Выбитая челюсть, сломанное предплечье, удар затылком о каменную стену… Что сталось с четвёртым, я не упомню. Роговой же старец выудил из кармана странного вида коробочку и что-то в неё нашёптывал. Я же, решив, что драка закончена, подбирал с мостовой трофейный нож.
Сочинитель, не веря в своё спасение, приподнялся на локтях, затем сел. Изо рта и носа его обильно текла чёрная в свете фонарей кровь, оба глаза цвели синяками.
Лишь теперь до меня дошло, что все пятеро шакалов были без шляп. Тайная полиция, что ли? Или наёмники?
– Сударь!.. Бежим!.. Он вызовет подкрепление!
Действительно, из переулка акулой выплыл траурно-чёрный безлошадный фургон, из которого посыпались бритоголовые вояки.
Я было растерялся… Но оклемавшийся пиит ухватил меня за руку и потащил в ближайший проходной двор.

7.

К счастью, нам попался уличный питьевой фонтанчик. Я заставил Ник-Мура – так звали юношу – прополоскать рот и сплюнуть пару зубов, затем намочил платок, усадил пострадавшего на лавку, велел запрокинуть голову и положил компресс на переносье.
– Нас будут искать, – прошлёпал разбитыми губами поэт. – Арестуют… Знаете что?..
Поехали к нам, в район круглых!..
– А далеко ли? – осведомился я.
– На окраину города.
– Но ведь, – и я коснулся края треуголки.
– Не думайте вы об этом! – вскричал мальчишка. – Мы рады любому гостю!..
Он не лгал. Но за его спиной могли таиться могучие злые силы. И я отважился спросить:
– Сударь… Не соблаговолите ли объяснить, как вы, круглые, очутились на краю города? Неужто вас принудили?
– О, нет, – махнул рукою добрый молодец. – На северной окраине находится военный завод. Лет двадцать назад треугольные задумали его разрушить. Ради мира на земле и всё такое. Мы, круглые, тоже не хотели войны. Но мы понимали, что враги есть враги.
– Несомненно, – кивнул я. – Кто на рынке стать в цепях не хочет – не снимай руки с эфеса шпаги.
– Вы это понимаете? – просиял Ник-Мур. – А то наши треугольные почитают врагов Нарцеи лучшими её друзьями…
Я снова кивнул. Такое бывало. Не в силах задавить внутреннего врага, короли, а то и вожди мятежников нет–нет, да кликали на помощь соседей. И отдавали на разграбление самозваным спасителям родные сёла и города…
– Так вот, – услышал я голос парнишки. – Мы переселились к заводу и отстояли его. Да так там корешки и пустили. Поедемте, сударь?
Он убедил меня. Мы миновали пару кварталов и вскочили в безлошадный фургон. Внутри было почти пусто и мы беспрепятственно сели. По дороге мы не обменялись ни словом. Когда же в окне дилижанса замаячила белая ажурная решётка, литератор подмигнул стремительно заплывающим глазом.
Мы ступили на мостовую, нырнули в пролом ограды и оказались в роще. Поэт увлёк меня вглубь сада и вдруг остановился как вкопанный. В руке его замерцал игрушечный язычок огня.
– Глядите!.. Не узнаёте?..
Средь призрачно-белых берёз потусторонне высился монумент – сидящий человек в сюртуке. Курчавые волосы… Решительно сжатые полные губы… Круглая шляпа…
Воздали-таки должное, кощунники!..
– Сударь… Вы ведь были знакомы с Ал-Се?..
– Довелось однажды встретиться.
– О-о, – вздохнул малый, – не знаю, как и выразиться… Вы для нас… словно прикоснувшийся к солнцу!..
Я улыбнулся. Солнце ведь тоже круглое. И спохватился.
– Милостивый государь!.. Откуда вы вообще меня знаете?
– Треугольные трубят о вашем приезде. И Наи-Ду мне звонила. Вы молодец, не считаете сказку устаревшим жанром…
Так-так… Наи-Ду ему звонит… А пареньку от силы лет двадцать пять. Это вам не старый пошлец Дран-Цоу. Но я одолел себя. Ревновать по-пустому всё равно, что ехать в почтовой карете и поминутно хлопать себя по карманам, проверяя, на месте ли казна. Как раз и приманишь тех самых… Из вора кроеных, мошенником подбитых…
– И на портретах видал я вас, – продолжал юноша. – В сборниках…
Тут я затрепетал, как флюгер от порыва южного ветра.
– В сборниках?!
– Придём во дворец – покажу, – буднично сообщил сочинитель.
– Во дворец?! – изумился я. Парень фыркнул.
– Я разумею дворец Культуры. Я его сторожу. А днём торгую книгами, там ларёк. Вообще-то я адвокат, но сейчас без работы. Что характерно… Тех, кто меня сегодня бил, я год назад защищал. Мальчишки, в сущности… Впутались в историю с наркотой… Попали, как кур в ощип… Я добился, что им дали условно. И вот… не удержались на высоте!.. Обидно.
Не понимаю поповского всепрощения!.. Но парень был таков от природы и выбивать из-под его ног опору я не мог. Потому лишь спросил:
– Как вы решились на вашу вылазку, сударь?
– А чёрт его знает, – помотал головой парнишка. – Ал-Се начитался. «Посла волкам скормить никак не можно» – и всё такое. Так то ж посол… А я был как лазутчик, перешедший границу. Таких встречают не хлебом-солью, а доброй пулей. На худой конец – весомым булыжником…
– Впредь будете умнее, – подначил я.
– Ну это вы бросьте, – с неожиданной твёрдостью ответствовал стряпчий. – Вас-то я нашёл!.. Один меня услышал – и ладно…
В памяти всплыло. Я лежал на поле боя и умирал. Потом мне сказали, что рана – в голень, повыше лодыжки – не была уж очень серьёзной, но я потерял сознание, а когда опамятовался, то пальцем двинуть не мог от потери крови. Я видел всё как в молоке. Надо мною, серые, как тени, кружились вороны, а поодаль сидели, ожидая своего часа, одичавшие кабысдохи с торчащими ушами и жёлтыми подпалинами у глаз. Шакалы, подумалось мне. Интересно, когда всё будет кончено, передерутся собаки с воронами или нет?.. Вот уж воистину – пёсья кровь. Ладно, ворона – извечный враг человека. Но эти!..
Быть может, над ними издевались хозяева? Но мне-то за что?!! Я на своём веку ни одной собаки не обидел!..
И тут… возможно, я находился у грани и мог узреть конечную, потустороннюю истину. А не есть ли я такая же неблагодарная шавка для жён и детей круглых?..
Потом, в ссылке, я отогнал от себя докучную мысль. Раз провидение уберегло меня, значит, я чего-то стою. А тут, у порога дворца культуры, снова ударило. Быть может, Всевышний продлил мои дни ради сего момента?
Дворец действительно впечатлял. Круглым трёхэтажным караваем высился он меж бараков подобно рыбачьему островку, со всех сторон окружённому судёнышками. Шесть беломраморных колонн украшали главный вход. Мы вошли. Ник-Мур отпустил вахтёршу – старая женщина увидела его синяки и заохала, но подробностей выведывать не стала.
Затем стихотворец присел на корточки перед огромной картонной коробкой. Минуту спустя на свет явился крошечный атласно-белый альбомчик не толще записной книжицы. На память пришло… Два века назад я так же торговал книгами…
– Подпишите, сударь!..
… и сам Ал-Се подписывал мне свой сборник. Быть может, жизнь в самом деле идёт по кругу?..
Когда я вдоволь насладился чтением, мы долго бродили по залам и переходам. Золотая роспись, лепнина по стенам, цветные витражи, балконы и ложи.
Это не изменилось – круглые, как и прежде, любили пышность присутственных мест. Всё прочее перевернулось с ног на голову. Вчерашние друзья мои стремились растлить и угнесть народ. А бывшие враги его защищали.



8.
Ночь я провёл во дворце, а утром двинулся к недавнему благодетелю. По улице я шёл в треуголке – не хотел объясняться с полицией. Но, войдя в подъезд, сунул шляпу под мышку – не хотелось вводить противника в заблуждение.
Дверь отворила девочка. Отпрянула вглубь коридора. Не сразу я сообразил, что являюсь тем самым Простоволосым Людоедом, которому только доверься – сядешь на противень. Не следовало пугать ребёнка… Ну да теперь не поправишь.
– Позови отца, пожалуйста, – обратился я с просьбой. Я уже знал, что скажу Дран-Цоу. Стороны треугольника – свобода, равенство, братство. Вот и дайте круглым свободу жить, как они хотят. И не вставляйте палок в колёса.
Девчушка потупилась.
– Батюшка не может выйти. Он… болен.
– Не сочтите за дерзость, барышня… Передайте… Пусть вернёт мои записи и кинжал.
Девочка затрепетала, как птичка, суетливо и неумело отводящая от гнезда.
– Он в бреду… Не найдёт!
– Лекарь уже был? – осведомился я. Любите врагов своих.
Барышня с готовностью закивала.
– Тогда… Может статься, вы сами поищете?
– Я не найду, – вздохнула хозяйская дочка.
– Тогда… Если позволите, я сам погляжу!
Уступив насилию, барышня отворила дверь. Покорно прошептала:
– Идите…
… Гражданин Вселенной сидел за могучим бюро, уронив голову на руки. Баклажанного цвета кудри свисли по обе стороны, открыв бледный, как рыбье брюхо, пробор. На беззащитной, будто ждущей топора, морщинистой шее блестела цепочка нательного знака. Занятно, подумал я, что там на груди? Треугольник? Или иной – неведомый мне лиходейский знак разрушения?
На крышке стола возвышались: бутылка агвы, серебряная с чернью малая чарка и подставка, из которой дротиками торчали карандаши.
Дран-Цоу горел желанием разрушить весь мир, но прежде агва разрушила его самого.
Я ощущал себя рыцарем в логове уснувшего ящера. Вы знаете эту сказку. Дракон угнетал людей. Время от времени находился смельчак, желавший сразиться с ним. Все воины ушли и ни один не вернулся. Не помню уж, каким путём люди докопались до истины. Каждый победитель, ослеплённый блеском золота, сам обращался в дракона. И продолжал истязать народ… А я-то думал, что треугольные устоят!..
Другой бы на моём месте задумался. Ну, помогу я круглым… и опять всё сначала? Но я солдат. Я рождён не мыслить, а бороться со злыми силами.
Ха, бороться… К нему в дом врывается абы кто, Человек-без-шляпы, а он, защитник, глава семьи, пьян в дугу… Ладно, я… А кабы истинные враги?.. Что сталось бы с дочерью?
Впрочем, околевающий дракон ещё опаснее здорового. Я пропадаю, и всё гори…
Дневник покоился под тучным фолиантом. В тетрадку был вложен атласный белый листок, испещрённый летящими закорючками. Я стал читать и разозлился. «Вот кругляши, жандармы клятые… Трепещите, тираны…» и всё такое. Какое твоё дело, каналья, что я писал двести лет назад!..
Листочек я забрал. Всё имеет предел, даже рыцарство.
Осквернённый клинок, преданный мой дружище, висел на ковре с доспехами, чуть ниже правого рукава кольчуги. Я снял его, приложился к тёмному лезвию. Пусть не держит обиды.
Покидая логово, я притворил дверь покрепче. Девочка сидела в передней на шкафчике для обуви, прикрыв лицо ладонями, как чадрою. Хрупкие плечики вздрагивали.
Женские слёзы… Не детские, нет… Слёзы бесчестья. Посторонний разведал о тайном пороке отца…
Я неловко нагнулся. Проговорил:
– Барышня… Слово чести. Никто не узнает.
После чего хлопнул дверью, оставив подвластную дракону даму в пещере.

9.

И вот я иду по суматошной, задымленной улице. Вы знаете, к кому я иду. Даже если ворон каркал не по-пустому – всё равно победа за мной. Осенней травке безразлично, кого ласкать – верстовой столб или могильный камень. Ей уже недолго осталось… Но юность тянется к солнцу. Или к подсолнуху.
Этот мир ещё не стал мне родным. Но я уже не хочу его покидать.
Я иду, и круглое солнце подмигивает с небес.

Пyмяyx**
13.04.2021, 20:29
Сказать, что произведение талантливо, будет мало. Оно гениально. Вот первый раз в жизни такое пишу в рецензии.
Интересный сюжет, серьёзная тема, безукоризненный слог, прекрасно проработанные характеры героев, глубина мысли.
Но разочаровал конец. Я ожидал более глубокой мысли.

Позже я напишу большую рецензию. Но позже. И, наверное, нескоро. Многое, очень многое нужно обсудить.

Пyмяyx**
13.04.2021, 20:31
Там много пластов. Поздравляю ещё раз. Рассказ гениален. Но это не значит, что его нельзя раздолбать. :) Без обид. Гениально, но мне есть, что сказать.

Пyмяyx**
25.04.2021, 01:34
Круглые и треугольные


Рецензия на рассказ Жанны Райгородской «Под круглым солнцем»
https://proza.ru/pics/2021/04/24/1953.jpg?5775


С интересом слежу за творчеством замечательной писательницы Жанны Райгородской. Недавно прочёл её рассказ «Под круглым солнцем». https://proza.ru/2004/11/17-80
Сказать, что рассказ талантлив, будет мало. Он гениален. Вот первый раз в жизни такое пишу в рецензии.
Интересный сюжет, серьёзная тема, безукоризненный слог, прекрасно проработанные характеры героев. Поздравляю, Жанна!

Но разочаровал конец. Я ожидал более глубокой мысли.

Да рассказ гениален. Но это не значит, что его нельзя раздолбать. Без обид. Гениально, но мне есть, что сказать.
Начинаю.
Мне очень нравится, всё, что я прочёл у Жанны Райгородской. Единственный рассказ, который мне категорически не понравился – «Миротворец».
И вот что интересно, и в «Миротворце» и в «Круглом солнце» наличествует путешествие во времени. Но если «Миротворец» на мой взгляд, рассказ очень слабый, то «Круглое солнце» – очень сильная вещь.
Мир, где политические взгляды человека очень легко определить по форме шляпы: треугольная или круглая. Других вариантов нет. Или – или. Вообще без шляпы тоже нельзя: примут за простоволосого людоеда из детских ужастиков. Идея гениальная, на уровне Стругацких, Шекли или Лема.
Сл-Пред (ну и имена в этом мире!), главный герой личность весьма симпатичная. Честный, благородный, гуманный, умный. Вспомнился Орландо из «Сказки странствий». Только Орландо – врач, поэт и философ, а герой Жанны – поэт, философ и воин. Он «треугольный до мозга костей» За свои взгляды, а вероятно, не только за взгляды, но за политическую деятельность, он отправлен в ссылку. В ссылке к нему является посланец из будущего, тоже поэт Дран-Цоу. Дран-Цоу сообщает, что треугольные, всё-таки, победили, и предлагает Сл-Преду отправится с ним в будущее. Сл-Пред безумно рад. И сначала он от этого будущего в восторге. Но потом он замечает, что власть развратила треугольных, что они погрязли в разврате и не думают о народе. В то время, как запрещённые круглые – за народ. И Сл-Пред переходит на строну круглых.

Ну, а теперь – разбор.

Итак, как я уже писал, слог автора безупречен. Герой в своих рассуждениях последователен и логичен. А вот всегда ли логичен автор? Для меня важна, внутренняя логика произведения. Скажу: логичен. Но не всегда. Ну, вот, например, вопрос: передвижение во времени. То, что оно в данном произведении возможно, это понятно: на то и фантастика. Но вопрос: это сложная, дорогая операция, как для нас – полёт в Космос или операция простая и повседневная, как для нас – поход в магазин? Если первое, то почему переезд происходит столь просто и буднично, почему Дран-Цоу отправляется в прошлое один, в не в составе экспедиции? Почему Сл-Пред попадает не в научную лабораторию, где его обследует сонм учёных, а в дом какого-то Дран-Цоу? Причём, Дран-Цоу не делает секрета из того, что привёз поэта из прошлого. Ну, представим себе, что какой-нибудь графоман слетал в XIX век, привёз оттуда Лермонтова и поселил в своей квартире, а потом сообщил об этом на дружеской попойке, как бы, между прочим.
Вариант второй: передвижение во времени просто и общедоступно, как поездка на дачу. Но тогда такие поездки должны происходить постоянно. Люди должны всё время сновать туда-сюда. Где же остальные путешественники во времени?
Есть и третий вариант: гениальный изобретатель, типа Шурика из «Ивана Васильевича». Но это точно не про Драна-Цоу.

Идём дальше. Оказавшись в непривычной обстановке Сл-Пред должен какое-то время обживаться, осваиваться. Как тот же Иван Васильевич или как Хоттабыч. Как-то слишком быстро он освоился.
Далее, в кафе он расплачивается «презренным металлом». Как? Монетами своего времени? Или за 400 лет деньги не изменились? Или Дран-Цоу дал ему карманные деньги? Или вместо монет в этом мире используются слитки?

Ладно. Всё это мои придирки. В литературе допустима некая условность. «Под круглым солнцем» – рассказ-притча, главная задача которого – донести основную мысль автора. Мой роман «Что нравится духам?», действие которого происходит в конце Неолита, легко раздолбал бы любой историк, да и просто человек, мало-мальски знакомый с темой. Но я и не ставил задачу написать реалистический роман о жизни первобытных людей. Главное – донести мысль. А на историческую достоверность я и не претендовал. А вот в «Жёлтой даче» и «Вирусе любви» я крайне скурпулёзен, и делаю всё возможное, чтобы никто не мог сказать: «Э, батенька, а вот этого быть никак не могло!»

Что ещё? Опять буду хвалить. Все герои рассказа убедительны. Вот в вышеупомянутом «Миротворце» я героям не верю. А тут верю каждому слову. Упомяну ещё одно произведение Жанны Райгородской: «Предсказание». Рассказ тоже сильный, но одно место мне не понравилось. Главный герой, совершив неблаговидный поступок, пытается оправдаться перед самим собой. И делает он это, на мой взгляд, крайне неубедительно. И главное, в монологе героя сквозит авторская ирония. Я написал об этом в рецензии, но Жанна со мной не согласилась, ответив, что люди, пытающиеся оправдаться перед собой, вообще всегда неубедительны. Что ж, мои герои тоже могут кому-то показаться неубедительными. В моём рассказе «Великий Южный набег» главный герой – благородный бабник Роман Гусаров провёл ночь с отвратительной женщиной, настоящей дрянью и очень переживает по этому поводу. Жанна не поверила. Судя по всему, она, вообще, не понимает этот тип человека. Честный бабник для неё – оксюморон. Уж если бабник, то ему всё равно с кем спать, лишь бы получить удовольствие. А если честный, то предан одной даме. По крайней мере, на ближайшую перспективу. Так (если я правильно понял) считает Жанна. Её право.
Но в «Круглом солнце» герои безупречны. Верю им!

А вот теперь о главном: об основной идее рассказа и почему меня разочаровал его конец.
Определение из «Википедии»:
Дихотоми́я (греч. (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D1%80%D0%B5%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B8%D 0%B9_%D1%8F%D0%B7%D1%8B%D0%BA) διχοτομία: δῐχῆ, «надвое» + τομή, «деление») — раздвоенность (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D1%83%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D0%B7%D0%BC), последовательное деление на две части, более связанные внутри, чем между собой. Способ логического деления класса на подклассы, который состоит в том, что делимое понятие полностью делится на два взаимоисключающих понятия
Мир, в котором происходит действие рассказа, дихотомичен. Ты или треугольный или круглый. Третьего не дано.

Дихотомия в мире реально встречается. Например, живые и мёртвые. Если абстрагироваться от существ, находящихся в процессе умирания. Мужчины и женщины (гермафродиты не в счёт, тем более, что с генетической точки зрения они всё равно или мужчины или женщины) Растения и животные… уже не дихотомия, потому что грибы не относятся ни к животным, ни к растениям. А вот в головах дихотомия встречается гораздо чаще. Помните: «Кто не с нами, тот против нас»? Это ещё называется чёрно-белым восприятием. Человеку трудно воспринимать мир во всей его сложности. Хочется упростить. А дихотомия – самое простое. Большинство сказок построено на принципе дихотомии. Добро и зло. Что не добро – то зло. Иван Царевич и Кощей Бессмертный, Иван Крестьянский Сын и Чудо-Юдо поганое, Буратино и Карабас-Барабас, Чиполино и синьор Помидор. Некоторые люди думают, что и в жизни так. Кстати, и в школьных учебниках истории, по сути, то же самое. Та же борьба сил добра и зла. Наши и супостаты. Хорошие и плохие. Зачастую, о некоторых деяниях «положительных» героев школьные учебники умалчивают намерено. Например, Богдан Хмельницкий. Не знаю, что говорят о нём сейчас, но когда я учился, говорили только хорошее. Герой, борец за свободу своего народа. А, ведь, на самом деле, мерзавец, убийца и садист, сравнимый по жестокости с Гитлером. Но, ведь, воссоединение Украины с Россией, это хорошо, правда? А раз так, то зачем детям забивать головы? Пусть думают, что Богдаша был добрым и хорошим! Патриотами вырастут! А как оно на самом деле – неважно... Вот так и растят людей, с черно-белым мышлением.

Бывает, беседуешь с человеком, а он берёт тебя за грудки, если не реально, то фигурально и требует ответа: «Нет, скажи, ты за кого?» А если я не за кого? Если у меня совсем третье мнение и ни с одной сторон я не согласен? Если я отрицательно отношусь к Бандере и Шухевичу, то я уже ватник и должен славить Путина?
У меня на эту тему статья есть: «Не обнимайте крокодила!» https://proza.ru/2014/11/19/2025 http://www.lbk.ru/showthread.php?18950 Не обязательно принимать чью-то сторону. Часто, обе стороны неправы.

А бывает так, что приходится выбирать меньшее из зол. Но в этом случае нужно отдавать себе отчёт, что меньшее зло, всё равно – зло и не пытаться себе и другим доказывать обратное.

Чем мне нравится творчество Жанны Райгородской, так это неоднозначностью. Или, сказать по-другому, НЕдихотомичностью. У положительных героев – недостатки, отрицательные, наоборот, в чём-то бывают правы. Мир не чернобел, не дихотомичен. Я думал, что к этому же выводу придёт и герой рассказа. Вот он убедился, что треугольные, придя к власти, отдалились от народа, погрязли в пороках. А тут – такой симпатичный Ник-Мур! Я представлял себе развитие событий таким: Слав-Пред идёт с Ник-Муром. Приходят они в обитель круглых. И сначала Слав-Пред в восторге: милые, славные ребята, герои, рискующие жизнью ради народа. Но постепенно очарование улетучивается, и Слав-Пред понимает, что попал в секту фанатиков, которая, к тому же, руководима хитрыми подлецами. И вывод: ни с теми он не пойдёт ни с этими. И, вообще, деление всех людей на круглых и треугольных глупо. В конце концов, есть в геометрии другие фигуры: квадраты, трапеции, многоугольники, звёзды… И головных уборов тоже гораздо больше: ушанки, каски, шлемы, будёновки, тюбетейки, пилотки… Ах, да! Это в нашем мире. Но геометрия в том мире, надеюсь, та же?
Я даже заготовил фразу для будущей рецензии. Вот она:
«Неумный читатель спросит: «Так… Я не понял, так кто же всё-таки хороший: круглые или треугольные? Объясните мне!» Ну, как ему объяснишь, что можно быть не за тех и не за этих, а просто за правду?»
Но герой, к сожалению, так и не смог вырваться за рамки дихотомии. Просто развернулся на 180°. И при том он сам вспоминает сказку, в которой рыцарь, победивший дракона, сам превращаются в дракона. Значит, понимает, что всё может снова перевернуться с головы на ноги (с ног на голову уже перевернулось).

В прочем, в рассказе Жанны Райгородской добро и зло вовсе не абстрактны. Политические намёки предельно прозрачны.
Треугольные – три стороны треуголки: Свобода, Равенство, Братство. Король же, ясное дело, круглый. И роскошь круглые любят. То есть, треугольные – это революционеры-демократы, а круглые – это, ну, даже не обязательно монархисты, но те, которые за порядок, устои и традиции. Или проще говоря, треугольные – левые, а круглые – правые.
Кстати, вспомнил один факт: Павел I запретил круглые шляпы, как символ вольнодумства. И предписал носить треугольные. Так что в те времена было наоборот. Треугольные носили круглые шляпы, а круглые – треуголки.
Даже странные имена вполне поддаются расшифровке. Сл-Пред, это, конечно, Славный Предок, Дран-Цоу – драный и с дрянцой. Ник-Мур – мур-мур, какой хороший! Наи-Ду, это, конечно же, сама Жанна Райгородская. Вероятно, какой-то драный Цоу на каком-то литературном мероприятии несправедливо и глупо раскритиковал её произведения, нахамил женщине, вот и попал в прототипы. Да сталкивался и я с такими.
А вот кто же Ал Се? Поэт. Кудрявый, к тому же. Ну, конечно же, Александр Сергеевич!
Но… Не уверен, что Пушкина можно считать круглым. Он-то как раз в дихотомию никак не укладывается. Да, были у него очень круглые стихи. Но были и треугольные.

Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Это кругло? Это очень даже треугольно!

А вот это?

Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.

Уж куда треугольнее! Углы так и колются!
Пушкин не круглый и не треугольный. У него особая форма.
Ну, да, всё понятно! Власть портит. Треугольные пришли к власти и скурвились. Бывает. Ещё как! Вспомнить, хотя бы, зажравшихся партчиновников в позднем СССР. Те, кто делал революцию, увидев их, долго бы плевались. Но вот в то, что круглые вдруг стали за народ, в это, уж простите, не поверю никак. Что прикрываясь интересами народа, они пытаются снова прийти к власти – верю. Они зло критикуют существующую власть. Критикуют справедливо. Ведь, есть, за что! «Эх! Было время! Честь, благородство! Рыцарство! А теперь…» Вот, то Об этом, кстати, писали ещё Маркс и Энгельс в своём «Манифесте»:
«Французская и английская аристократия по своему историческому положению была призвана к тому, чтобы писать памфлеты против современного буржуазного общества. Во французской июльской революции 1830 г. и в английском движении в пользу парламентской реформы ненавистный выскочка ещё раз нанёс ей поражение. О серьёзной политической борьбе не могло быть большей речи. Ей оставалась только литературная борьба. Но и в области литературы старые фразы времён Реставрации *– (https://esperanto.mv.ru/Marksismo/Manifesto/manifesto.html#red30) стали уже невозможны. Чтобы возбудить сочувствие, аристократия должна была сделать вид, что она уже не заботится о своих собственных интересах и составляет свой обвинительный акт против буржуазии только в интересах эксплуатируемого рабочего класса. Она доставляла себе удовлетворение тем, что сочиняла пасквили на своего нового властителя и шептала ему на ухо более или менее зловещие пророчества.
Так возник феодальный социализм: наполовину похоронная песнь — наполовину пасквиль, наполовину отголосок прошлого — наполовину угроза будущего, подчас поражающий буржуазию в самое сердце своим горьким, остроумным, язвительным приговором, но всегда производящий комическое впечатление полной неспособностью понять ход современной истории.
Аристократия размахивала нищенской сумой пролетариата как знаменем, чтобы повести за собою народ. Но всякий раз, когда он следовал за нею, он замечал на её заду старые феодальные гербы и разбегался с громким и непочтительным хохотом.»
Вот не то ли делает Ник-Мур? Охотно верю, что сам по себе он человек хороший и искренне верит в праведность своего дела. Этакий наивный романтик.
Да, напортачили треугольные! Ну, вот кто-то кричит: «Неправда! Всё было чудесно!», кто-то понимает: «Да, напортачили. Хотя идея была правильная», а кто-то скажет: «А! Вот видите, до чего довели эти идеи свободы, равенства и братства? Не нужны они нам! Нам нужна духовность, вера, патриотизм!» Отсюда и увлечение белогвардейщиной, например. И потомки батраков со слезами на глазах слушают песню про поручика Голицына и корнета Оболенского. Но это ещё не самое худшее. Вот сейчас передо мной лежит замечательная и очень страшная документальная книга В. Цыпина «Город Пушкин в годы войны» В книге приводятся отрывки из дневника некой Осиповой. Осипова эта очень зла на Советскую власть. И критикует её. Во многом, за дело. А потом приветствует приход немцев. Мол, вот они, наши спасители! Вернут нам культуру, возродят матушку-Россию. Потом эта Осипова, правда, в немцах разочаровалась, но это, как говорится, уже другая история. А некоторые и сейчас оправдывают предателей Власова, Краснова и Шкуро: «Они же против большевиков сражались!»
Вижу, вижу недостатки треугольных. И благоглупости, и преступления. И буду их критиковать жёстко и беспощадно. Но не с круглыми в одной упряжке!
А вот если применить к нынешней российской власти классификацию Жанны, то какова она, эта власть? Ясное дело: круглая! И даже очень. Все эти духовные скрепы, попЫ всюду, разглагольствования о патриотизме… Так что же хотела сказать Жанна? Неужели: «Россия встаёт с колен. Вокруг враги! Так сплотимся же вокруг нашего президента против гнилого Запада, либерастов, дерьмократов и коммуняк!» Если это, то я очень разочарован. Надеюсь, что это не так. Жанна совсем не примитивна и не дихотомична.
Вот так заканчивается рассказ Жанны:
« Я иду, и круглое солнце подмигивает с небес.»
В конце стоит точка. А надо бы многоточие.
Ведь интересно что же будет с героями дальше? Что будет со страной?
Вот идёт Сл-Пред и солнце ему подмигивает? Хеппи энд! Герой нашёл, что искал! И куда же он идёт? Навстречу славе и новым подвигам? Вот скинут круглые треугольных и такая жизнь настанет, что помирать не нужно!… Сама-то Жанна в этот вариант верит? Не думаю. И сказку про дракона герой вспомнил не зря. Придут круглые герои – сами станут драконами.
Итак, какие есть возможные варианты продолжения.
Про первый я уже писал. Покрутившись среди круглых, Сл-Пред убеждается, что попал не туда.
А если нет? Что будет через 20, 10, да даже 5 лет? Судьба Дран Цоу интересует меня меньше всего. Но вот что будет с Наи-Ду? С кем она останется? А ещё интереснее, что будет с Ник-Муром? Кем он станет, когда круглые придут к власти? А они придут! Так и останется поэтом-романтиком? Или займёт важный пост и станет правительственным чиновником? Или ему не дадут никем стать и просто уберут его, как слишком честного и неудобного? Но больше всего, конечно же, интересует судьба Сл-Преда. Вариантов очень много. Но мне приходят на ум такие:

Круглые идут победным шествием по стране. Жестоко расправляются с треугольными и со всяким, кого хотя бы заподозрят в симпатии к треугольным. Режут, вешают, расстреливают целые семьи. Интересно, что делает в это время Ник-Мур? А Сл-Пред? Он хочет вернуться к треугольным, но те его не принимают обратно. Для них он – предатель.
Или так. Прошло много лет. Постаревший, растолстевший Сл-Пред сидит в своей шикарной вилле и сочиняет очередную оду на день рождения короля. К нему заходит, ну, допустим, молодой поэт, и рассказывает о бедах народа, о голоде, о злоупотреблениях чиновников:
– Сударь! Вы же поэт! Вы же гражданин! Вы же совесть страны! Почему Вы молчите?
Но Сл-Пред спешит выпроводить гостя:
– Молодой человек, Вы ошибаетесь! Наша страна процветает. Его Величество заботится о народе. Да, конечно, не все проблемы решены, но мы их обязательно решим! Вместе решим! Под чутким руководством короля! Прощайте, молодой человек! Мне надо работать.
Кстати, в продолжении вполне может появиться и Ал-Се. Почему бы и за ним не сгонять на машине времени? Интересно, как бы он повёл себя в будущем и на чьей стороне был бы?
Сам бы написал, да роман плачет заброшенный. Жанна! Умоляю! Напишите продолжение!

24.4.2021. Кирьят-Экрон.

Зелёная Гвоздика
25.04.2021, 06:57
​Дмитрий, дорогой! Когда я всё это писала(в девяностые), мне было понятно, что происходит. А сейчас не очень. Если я действительно напишу продолжение, я найду способ переслать его на Ваш сайт. А Вы параллельно можете написать своё. Как видите, богатой я не стала, а перебиваюсь от зарплаты до зарплаты. Настоящие поэты и писатели не торгуют своим пером. Это я про Наи-Ду и Ник-Мура. Сл-Пред мог и в подполье уйти. Я же скорее группа поддержки. Круглые, когда попали в опалу, защищали не столько народ, сколько то, что осталось от государства - не давали закрыть военные заводы и т.д. Кстати, Вы замечали, что революционеры и бунтари активизируются во время войн? Худо ли, хорошо ли, но это не мой путь. В любом случае - спасибо.

Пyмяyx**
25.04.2021, 14:38
По поводу последнего, самого пессимистичного варианта, где постаревший Сл-Пред пишет оду королю. Дело тут ни в коем случае не в трусости или продажности. Усталость и старость. Он устал воевать. Только и всего. "Оставьте меня, старика, в покое!"
Примеров в истории, когда борец в конце жизни терял боевой пыл, немало. Например, Горький, Колонтай. Какими бескомпромиссными они были в молодости и какими конформистами стали в старости!

Пyмяyx**
27.04.2021, 17:34
Кстати, по поводу защиты государства... Девяностые девяностыми, но сейчас это звучит даже не смешно. Экономика развалена. Страна в руинах. В руинах заводов.
http://www.lbk.ru/showthread.php?17715




И как мы все понимаем, что быстрый и хороший хостинг стоит денег.

Никакой обязаловки. Всё добровольно.

Работаем до пока не свалимся

Принимаем:

BTС: BC1QACDJYGDDCSA00RP8ZWH3JG5SLL7CLSQNLVGZ5D

LTС: LTC1QUN2ASDJUFP0ARCTGVVPU8CD970MJGW32N8RHEY

Список поступлений от почётных добровольцев

«Простые» переводы в Россию из-за границы - ЖОПА !!! Спасибо за это ...



Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Архив

18+