Пyмяyx**
02.02.2026, 17:05
https://proza.ru/pics/2026/02/02/1427.jpg?8984
Глава I: Город на перекрестке ветров
В те времена, когда дороги между городами были длиннее, а звезды над головой — ярче и таинственнее, к воротам вольного города Эдельхафена подошел юноша по имени Элиас. Его путь тянулся через пыльные равнины и густые леса уже вторую неделю, и старые сапоги, подбитые еще в родной деревне, окончательно запросили каши. За плечами у него покачивался лишь поношенный дорожный мешок, в котором перекатывались сухая корка хлеба да смена белья. В кармане же гулял ветер — та самая пустота, которую в юности так легко принять за свободу, но которая к вечеру начинает тяготить сильнее любого груза.
Элиас не был искателем приключений или бродячим рыцарем. Он был сыном мельника, покинувшим родной дом после большого пожара, и всё, чего он хотел — это найти ремесло, которое позволило бы ему честно заработать на горячую похлебку и чистую постель.
Эдельхафен открылся перед ним внезапно, когда дорога обогнула высокий холм. Это был город-крепость, вольно раскинувшийся на берегах судоходной реки Эдель. Солнце, клонившееся к закату, золотило сотни островерхих черепичных крыш, которые теснились друг к другу, словно старые кумушки, шепчущиеся о последних городских сплетнях. Над домами возвышались шпили соборов и грозные башни Ратуши, а в воздухе, кажется, даже за милю чувствовался запах соленой рыбы, дорогого сукна и свежевыпеченного ржаного хлеба.
Миновав стражу у ворот, Элиас нырнул в шумную толпу. Город встретил его многоголосым гомоном: крики зазывал в лавках перекрывали звон молотов в кузницах, а скрип тяжелых телег вторил песням бродячих лютнистов. Улицы здесь были узкими и извилистыми, выложенными серым камнем, который за столетия был отполирован до зеркального блеска подошвами тысяч горожан.
Элиас шел медленно, разглядывая вывески. Вот сапожная мастерская, вот пекарня, из которой тянуло одуряющим ароматом корицы. Но его взгляд невольно задержался на рыночной площади. Там, возле южной арки Ратуши, в густой тени тяжелой каменной кладки, сидела фигура. Это была нищенка в поношенной серой накидке, цвет которой почти сливался с камнем стен. Она сидела неподвижно, опустив голову, и только старая глиняная чаша, стоявшая перед ней, напоминала о том, что эта женщина ждет милости от прохожих. В чаше сиротливо блестела одна-единственная медная монета.
Юноша прошел мимо, невольно прибавив шагу. У него не было даже гроша, чтобы подать ей, и чувство стыда за свою пустоту в карманах кольнуло его сердце.
Глава II: Нежданный гнев
Сумерки в Эдельхафене наступали быстро, словно кто-то невидимый набрасывал на город тяжелое бархатное покрывало. Золото закатных лучей сменилось густой синевой, а тени в подворотнях стали длинными и хищными. Элиас, всё еще надеявшийся найти хоть какой-то ночлег или подработку в порту, окончательно запутался в лабиринте переулков. Он свернул в узкий проход, который, как ему казалось, должен был вывести его к реке, но вместо этого оказался в тупике.
Это был странный, заброшенный дворик. Стены обступавших его домов были глухими, без единого окна, а плиты под ногами поросли бледным мхом. Воздух здесь был неподвижным и пах не рыбой или дымом, а чем-то сухим и древним, как пыль в забытой библиотеке.
В самом центре двора, под светом единственного фонаря, который горел без фитиля и масла, стоял человек. Его длинный плащ цвета грозового неба казался живым — полы его медленно шевелились, хотя во дворе не было ни малейшего сквозняка. Человек стоял на коленях перед расстеленным на земле лоскутом ветхого фиолетового бархата, на котором в строгом порядке были расставлены причудливые сосуды.
Это был мастер Альбрехт. Он затаил дыхание, удерживая над одной из склянок тонкую костяную иглу, с которой готова была сорваться капля лазурного дыма.
Элиас, ослепленный внезапным светом странного фонаря, споткнулся о выпирающий корень старого плюща. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но по инерции влетел прямо в освещенный круг. Его тяжелый, видавший виды сапог угодил в самый край бархатного лоскута.
Раздался тонкий, жалобный звон. Одна из склянок — изящный сосуд из молочного стекла с витой горловиной — покачнулась, упала на камни и разлетелась на сотни сверкающих осколков. Лазурный дым, что теплился внутри, мгновенно вырвался на свободу, зашипел и растаял в ночном воздухе, оставив после себя запах озона.
— Простите! О, всемилостивый государь, простите мою неловкость! — в ужасе воскликнул Элиас, вскакивая на ноги. — Я заблудился в темноте и не чаял найти здесь душу живую. Я готов возместить убыток, клянусь, как только найду работу...
— Возместить? Ты?! — Альбрехт медленно поднялся, и казалось, что его фигура растет, заслоняя собой свет фонаря. — Несчастный оборвыш, ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты уничтожил Тень Сомнения, которую я собирал по крупицам тридцать лет в подвалах мертвых королей! Твой жалкий род не заработает на такую даже за десять поколений каторги!
— Но я ведь не нарочно! — Элиас, почувствовав несправедливость столь яростной ругани, тоже начал закипать. — Зачем расставлять свои драгоценности в темном тупике, где на них может наступить любой случайный прохожий?
— Наглец, да ты споришь со мной! Да ты хоть знаешь, перед кем ты стоишь? Я Мастер Альбрехт фон Эдель, Великий Алхимик Семи Тайных Кругов, Хранитель Забытых Знаний, Повелитель Теневых Отражений и Личный Советник Невидимого Королевства! — прогремел старик, и каждое его звание отдавалось гулким эхом в котлах.
Элиас, хоть и испугался, почувствовал, как в нем просыпается привычное озорство. Он выпрямился, отряхнул свой запыленный кафтан и поклонился с изысканной грацией, которой научился у бродячих актеров.
— Очень приятно познакомиться, глубокоуважаемый мастер, — ответил он, лукаво блеснув глазами. — А пред вами стоит Элиас Безродный, Великий Странник Десяти Тысяч Перекрестков, Повелитель Пустых Карманов, Кавалер Ордена Дорожной Пыли и Главный Дегустатор Дождевой Воды во всех землях к востоку от Эдели! Но не кажется ли Вам, мастер, что Вы выбрали неподходящее место для Ваших дел? Простите, что я проник в Ваш двор, но Вы сами его не заперли. И почему бы Вам было на завести собаку, чтобы она отпугивала своим лаем непрошенных гостей? Если эта ваша тень так важна, могли бы выбрать место понадёжнее навозной кучи!
Лицо Альбрехта исказилось. Глаза его, лишенные зрачков, вспыхнули нестерпимым, мертвенно-белым светом. Вокруг него закружился вихрь ледяной пыли, а голос зазвучал подобно раскату грома в закрытой бочке.
— Твое невежество сравнимо лишь с твоей дерзостью! Ты оскорбляешь мое искусство, стоя на пепелище своего ничтожного существования? — Колдун вскинул руку, и костяная игла в его пальцах превратилась в длинный, сияющий кинжал из застывшего света. — Смерть — единственное, чем ты можешь заплатить прямо сейчас. И поверь, я сделаю ее долгой, чтобы ты успел пересчитать все осколки моего труда!
Элиас увидел занесенный клинок и понял, что жизнь его висит на волоске. Он горько усмехнулся, глядя прямо в сияющую бездну глаз колдуна.
— Убивайте, мастер, — произнес он, не дрогнув. — Но знайте: из мертвеца вы не вытрясете ни золота на новую склянку, ни той тени, что я нечаянно развеял. Битый горшок от этого целее не станет, а я в могиле уж точно не смогу быть вам полезен.
Альбрехт замер. Кинжал из света мелко дрогнул и начал медленно тускнеть. Яростное сияние в глазах колдуна сменилось ледяным, расчетливым любопытством. Он внимательно оглядел поношенный кафтан юноши, его пустой мешок и пыльные сапоги.
— Остроумно, — прошипел колдун, и вихрь вокруг него утих. — Мертвец действительно бесполезен. А ты, как я вижу, уже почти одной ногой в могиле от голода. Но я не люблю оставаться в убытке. Раз ты так печешься о своей судьбе, я дам тебе возможность самому выбрать узы, которыми ты выплатишь мне долг. И поверь, это будет стоить тебе дороже, чем быстрая смерть от моего клинка.
Глава III: Девять теней и один договор
Альбрехт щелкнул длинными пальцами, и фонарь во дворе вспыхнул ядовито-зеленым пламенем. Тени вокруг них начали расти, извиваться и отделяться от стен, принимая причудливые, пугающие формы.
— Ты выбрал жизнь, странник, — прошептал колдун, и его голос теперь казался шелестом песка, засыпающего гроб. — Но жизнь без обязательств — это дар, которого ты не заслужил. Выбирай себе бремя на год и один день. Перед тобой восемь теней моих наказаний. Выберешь одно — и я забуду о разбитой склянке.
Колдун взмахнул рукой, и первая тень обрела очертания.
— Доля Бессловесного, — Альбрехт указал на фигуру с зашитым ртом. — Ты сохранишь свой разум, но ни один звук не покинет твоих губ, пока не истечет срок.
Вторая тень вытянулась, напоминая согнутого под невидимой ношей старика.
— Доля Свинцового Шага. Твои ноги будут весить как пудовые гири, и каждый дюйм пути станет для тебя битвой.
Третья тень закружилась, меняя лица:
— Доля Чужого Лица. Каждое утро ты будешь просыпаться с новым обликом, и ни друг, ни враг не узнают тебя, пока солнце не взойдет в триста шестьдесят шестой раз.
Альбрехт продолжал, и тени становились всё более изощренными. Он описал Долю Железного Сна, когда спать можно только на голых камнях, и Долю Горького Хлеба, превращающую любую еду в пепел на языке. Седьмая тень была едва заметной — Доля Одинокого Эха, когда твои слова слышат все, кроме того, к кому ты обращаешься.
Восьмая – доля нищеты. Все деньги, заработанные тобой, будут превращаться в сухую траву.
Напоследок колдун усмехнулся, и перед Элиасом возникла восьмая тень — пара бесформенных, уродливых башмаков.
— И вот моя последняя находка, — глаза Альбрехта блеснули издевкой. — Доля Неверного Следа. Какую бы обувь ты ни надел — сапоги из тончайшей кожи или грубые лапти, — они никогда не будут тебе впору. Те, что велики, будут слетать с ног в грязь; те, что малы, будут сжимать ступни до кровавых мозолей. Ты будешь вечно ковылять, проклиная каждый сделанный шаг.
Элиас смотрел на пляшущие тени, и холодный пот катился по его спине. Каждое из этих условий было медленной пыткой. Но разум его, привыкший искать выход из самых безнадежных ситуаций, лихорадочно работал.
— Вы щедры на проклятия, мастер, — произнес юноша, стараясь, чтобы голос его не дрожал. — Но я обещал возместить убыток, а не просто страдать ради вашей забавы. Страданиями склянку не склеишь. Можно ли мне кое-что уточнить? Ну, вот, например, для Горького Хлеба. Если вся еда превратится в пепел, то я умру от голода и не сумею возместить Вам ущёрб.
– Ладно. Пусть тогда всё, что ты ешь, кажется тебе отвратительным на вкус. Что бы ты не ел, тебе будет казаться, что это – смесь тухлой селёдки с опилками и свиным навозом. Выбираешь эту долю?
– Я ещё не решил. Скажите, Мастер Альбрехт, а если я выберу нищету, но все мои деньги будут превращаться в сено, как же я смогу отдать Вам долг?
– Разумно. Я дам тебе кошелёк. Туда будешь складывать всё, что заработаешь. И чтобы к концу срока кошелёк был туго набит золотыми монетами. И не дай бог тебе взять хоть одну монету из кошелька. Тогда ты сразу превратишься в головастика.
– Но если я всё, что заработаю буду отдавать Вам, то я умру с голоду и не смогу возместить ущерб.
– Я могу оставить тебе ровно столько, чтобы хватило на еду, на самую дешёвую. Ночлег, одежда, обувь – эти вопросы решай сам.
Элиас вспомнил нищенку, которую видел у арки Ратуши. Вспомнил её неподвижность и ту единственную монету в чаше.
— Я выберу восьмуюю долю, — громко сказал Элиас. — Долю нищеты. Но на моих условиях.
– Ну, наглец! Он ещё условия пытается ставить! Ладно, говори!
– Весь год и один день я буду связан договором с той старухой, что сидит у южной арки Ратуши. Пусть в моем кошельке всегда будет ровно столько денег, сколько лежит в её чаше для милостыни. Ни медным грошем больше, ни золотым дукатом меньше.
Альбрехт замер. Тени вокруг него мгновенно опали, превратившись в обычные пятна мрака. Он не ожидал, что этот оборвыш посмеет предлагать свои условия, да еще такие странные.
— Ты хочешь связать свою судьбу с побирушкой? — колдун расхохотался, и этот смех заставил содрогнуться стены домов. — Ты добровольно выбираешь кошелек, который пуст девять дней из десяти? Ты думаешь, что жители города милосердны к калекам? Что ж, это самая нелепая и забавная петля, которую я когда-либо затягивал. Будь по-твоему! Год и один день ты будешь отражением чужой нужды.
Альбрехт резко выбросил руку вперед. Элиас почувствовал, как невидимая нить пронзила его сердце и потянулась куда-то вдаль, в сторону центральной площади. Кошелек на его поясе внезапно потяжелел, а затем стал легким, как пушинка.
– А вот тебе ещё один кошелёк. Откуда-то из воздуха Альбрехт достал чёрный кожанный кошелёк, расшитый разноцветным бисером, – наполнишь его золотыми монетами и принесёшь мне ровно через один год и один день. Что будет, если достанешь из него хоть одну монету, ты помнишь?
– Помню, сударь.
— Договор скреплен! — выкрикнул колдун. — А теперь прочь с моих глаз! Считаю до десяти. Если на счёт десять ты ещё будешь здесь, я превращу тебя в пыль. Раз! Два! Три!..
Элиас не стал ждать десяти. Он бросился прочь из дворика, слыша за спиной сухой, торжествующий смех мастера Альбрехта.
Глава IV: Тень Ратуши
Элиас бежал по темным переулкам, не чувствуя под собой ног. Дыхание со свистом вырывалось из груди, а в ушах всё еще стоял скрежещущий смех Альбрехта. Он мчался туда, где городская площадь раскрывала свои объятия под бледным светом луны.
Когда он выскочил к южной арке Ратуши, площадь была почти пуста. Лишь ночной стражник с алебардой лениво прохаживался у фонтана, да запоздалый гуляка пробирался вдоль стен. Элиас замедлил шаг и остановился в нескольких шагах от глубокой ниши в стене. Элиас боялся, что нищенка куда-то ушла. К счастью, она была там. Нищенка сидела, прислонившись спиной к холодному камню. Ее голова была опущена, а старая серая накидка казалась в лунном свете саваном. Старуха спала. Перед ней, на щербатой плите, стояла глиняная чаша, в которой тускло блестел единственный медный грош.
Элиас замер, прижав ладонь к кошельку на поясе.
Юноша осторожно подошел ближе. Он вытащил из кошелька медный грош и бросил
— Послушай... — тихо позвал он.
Юноша достал из своего кошелька тот самый единственный грош. Затаив дыхание, он разжал пальцы.
Дзынь. Монета упала в чашу. Теперь их там стало две. В ту же секунду кошелек на поясе Элиаса ощутимо дернулся, как будто в него залезла живая мышь. Он заглянул внутрь: там, повинуясь магии, возникли две такие же монеты.
Элиас задрожал от возбуждения. Он достал обе монеты и снова бросил их в чашу.
Дзынь-дзынь.
В чаше стало четыре гроша. Кошелек на поясе мгновенно потяжелел — в нем тоже появилось четыре монеты.
Старуха проснулась и вскинула голову, её глаза расширились от изумления и страха.
— Что ты творишь, парень? Откуда это берется?
Элиас не отвечал. Он выгребал медь из кошелька и горстями сыпал её в глиняный сосуд. Восемь, шестнадцать, тридцать две... Металл звенел всё громче, заполняя тишину ночной площади. Вскоре чаша наполнилась до краев, и кошелек Элиаса стал таким тяжелым, что начал оттягивать пояс. Магия Альбрехта работала безупречно: она жадно копировала каждое приращение в чаше.
— Как тебя зовут? — спросил Элиас, не сводя глаз с чаши.
— Ганной кличут, — ответила она.
— Меня зовут Элиас. И, кажется, Ганна, теперь мы с тобой связаны крепче, чем брат с сестрой. Смотри внимательно. – он снова кинул в чашу увесистую горсть монет.
— Понимаешь ли ты, Ганна? — прошептал Элиас, глядя на гору меди в её руках. — Я заключил сделку с колдуном. Теперь мой достаток — это тень твоей чаши. Если ты будешь голодать — я буду голодать. Но пока в этой плошке звенит медь, я буду сыт.
Ганна смотрела на гору монет, затем на юношу. Её губы тронула слабая, горькая улыбка.
— Ну что ж, Элиас. Значит, сегодня у нас на двоих одна общая доля. И, видит небо, я не знаю, благословение это или самое изощренное проклятие в мире.
Глава V: Ужин в «Золотом Гусе»
— А теперь пошли! – сказал Элиас, – Нам нужно место, где тепло и пахнет не сырым камнем, а жаркИм.
Ночной воздух Эдельхафена становился всё холоднее, и Ганна, кутаясь в свою дырявую накидку, с трудом поднялась на ноги. Кости её хрустнули, а в руках она бережно, словно святыню, сжимала переполненную медью чашу. Элиас поддерживал её под локоть, чувствуя, как на его собственном поясе приятно и тяжело покачивается кошелек.
Они направились к постоялому двору «Золотой Гусь», чья вывеска — пузатая птица с позолоченными крыльями — едва заметно поскрипывала на ветру. Из окон заведения лился мягкий янтарный свет, а до улицы долетал приглушенный смех и манящий аромат тушеной говядины с чесноком.
Когда они переступили порог, шум внутри на мгновение стих. Трактирщик, дородный мужчина с красным лицом и передником, заляпанным жиром, замер с грязной тряпкой в руках. Его взгляд скользнул по пыльному кафтану Элиаса и остановился на Ганне — сгорбленной, оборванной старухе, которая явно не вписывалась в уютную атмосферу его заведения.
— Эй, вы! — гаркнул хозяин, выходя из-за стойки. — Подаяние раздают по утрам у черного входа. А здесь почтенные люди ужинают. Проваливайте, пока я не позвал вышибалу!
Ганна привычно сжалась, готовая покорно шагнуть обратно в темноту, но Элиас крепче сжал её руку. Он не спеша подошел к стойке, достал из кошелька горсть медных монет и с гулким стуком рассыпал их по дубовой столешнице.
— Нам нужна отдельная комната, горячая ванна для моей почтенной спутницы и самый лучший ужин, который вы можете приготовить, — спокойно произнес юноша. — И если этого золота... то есть меди, недостаточно, я добавлю еще.
Трактирщик уставился на монеты. Их было много — целая гора, блестевшая в свете свечей. Его гнев мгновенно испарился, сменившись профессиональной услужливостью, хотя в глазах всё еще читалось недоумение.
— Прошу прощения, сударь... Я не признал... — он замялся, глядя на нищенку. — Бывает, знаете ли, маскарад... Проходите к самому очагу, я сейчас же велю подать вина и согреть воду.
Их усадили за дубовый стол в дальнем углу, подальше от любопытных глаз. Вскоре перед ними появились глиняные миски с густой похлебкой, корзина свежего хлеба и большое блюдо сочного мяса с подливкой. Ганна сидела неподвижно, глядя на еду так, словно та была призраком. Её чаша стояла на столе прямо перед ней, полная до краев.
— Ешь, Ганна, — мягко сказал Элиас, отламывая кусок хлеба. — Теперь это наша жизнь.
Старуха дрожащей рукой взяла ложку. После первой же пробы её глаза заблестели от слез. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек, а Элиас наблюдал за ней, чувствуя странную гордость. Он заметил, как за соседним столом двое подвыпивших матросов косятся на чашу, полную денег.
— Слушай меня, Ганна, — прошептал он через стол. — Завтра мы сменим медь на серебро. Магия должна расти. Но с этого момента ты никогда, слышишь — никогда не должна выпускать эту чашу из рук. Она — наше сердце. Если она опустеет, мы снова окажемся на мостовой.
Ганна кивнула, прижимая локоть к своей драгоценной ноше. В ту ночь они впервые спали на мягких перинах, а в камине их комнаты весело трещали дрова. Элиас засыпал с улыбкой, но во сне ему всё равно виделись ледяные глаза Альбрехта и его длинная костяная игла, занесенная над миром.
Глава VI: Магия серебра
Утро в «Золотом Гусе» началось с крика петуха и звона пустых кружек внизу, в общем зале. Элиас проснулся первым. Солнечный луч пробивался сквозь щель в ставнях, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Он первым делом взглянул на соседнюю кровать: Ганна спала крепко, свернувшись калачиком, а её пальцы даже во сне судорожно сжимали края глиняной чаши, спрятанной под подушкой.
Элиас сел на кровати и достал свой кошелек. Он был туго набит медью — тяжелой, пачкающей пальцы и занимающей слишком много места.
— Пора расти, — прошептал он сам себе.
Когда Ганна проснулась и умылась (впервые за многие годы — теплой водой и с душистым мылом), Элиас повел её на улицу. Город уже жил своей суетливой жизнью. Они направились к ювелирному ряду, где над дверями висели вывески с изображением весов и драгоценных камней.
Они вошли в лавку старого менялы по имени Исаак. Тот сидел за высокой конторкой, разглядывая через лупу какую-то монету. Увидев странную пару — юношу в поношенном кафтане и старуху, которая теперь выглядела чище, но всё еще подозрительно, — он нахмурился.
— Мы пришли обменять медь на серебро, — прямо сказал Элиас, выкладывая на прилавок свой тяжелый кошелек.
Ганна, по знаку юноши, поставила рядом свою чашу.
Меняла скептически оглядел гору меди.
— Здесь много работы, молодой человек. Мой процент будет...
— Пусть будет, — перебил его Элиас.
Исаак пожал плечами и начал счет. Это было удивительное зрелище. Как только меняла забирал из чаши Ганны десять медных грошей и клал туда один серебряный талер, кошелек Элиаса на его поясе издавал тихий, едва слышный звон. Юноша заглядывал внутрь и видел, как там тоже появлялся серебряный талер.
— Что за фокусы? — пробормотал Исаак.
— Просто удача, мастер, — улыбнулся Элиас. — Продолжайте.
К полудню процедура была окончена. Теперь чаша Ганны была наполнена холодным, сверкающим серебром. Она стала легче, но ценность её возросла в десятки раз. А на поясе Элиаса висел кошелек, который теперь весил немного, но таил в себе целое состояние.
Выйдя из лавки, Элиас почувствовал, как кружится голова.
— Ганна, ты понимаешь? Мы только что превратили мусор в богатство. И это только начало. Теперь нам не нужно просить. Теперь мы будем покупать.
Они зашли в лучшую лавку готового платья. Ганна получила платье из тонкой шерсти цвета сумерек и шелковый платок, а Элиас — добротный камзол и сапоги из мягкой кожи, которые — о чудо! — сидели на нем идеально.
— Нам нужен свой дом, — сказал Элиас, глядя на свое отражение в витрине. — Дом с крепкими дверями и подвалом. И нам нужно имя. В этом городе богатство любят, но еще больше любят знать, откуда оно взялось. Мы скажем, что я — наследник купца из дальних земель, а ты — моя почтенная тетушка, пережившая кораблекрушение.
Ганна посмотрела на свои чистые руки, на серебро в чаше и тихо ответила:
— Лишь бы колдун не решил, что мы слишком быстро растем, Элиас. Тень Альбрехта всё еще следует за нами, я чувствую её холод даже на солнце.
Глава VII: Золотой порог
Серебро приятно тяготило кошелек, но для покупки особняка в верхней части города этого было мало. Эдельхафен не верил в чеканное серебро так, как он верил в тяжелое, глухое сияние золота. Элиас понимал: чтобы провернуть такую сделку, им с Ганной нужно было сменить декорации.
— «Золотой Гусь» хорош для матросов и проезжих торговцев, — сказал Элиас, поправляя воротник своего нового камзола. — Но человек, который намерен покупать верфи и дома на Набережной Мастеров, должен просыпаться под шелковыми балдахинами.
Они направились к гостинице «Корона и Лилия». Это было величественное здание из белого камня, стоявшее на холме прямо напротив Ратуши. У входа дежурили швейцары в ливреях, расшитых золотой нитью, а по вечерам здесь собирались советники бургомистра и богатейшие купцы гильдий.
Когда Элиас и Ганна подошли к дверям, швейцар преградил им путь, подозрительно оглядывая Ганну. Хоть она и была теперь в чистом платье, её лицо всё еще хранило печать долгих лет нужды, а старая глиняная чаша, которую она прижимала к груди, выглядела нелепо в руках дамы.
Элиас не стал ждать вопросов. Он достал из кошелька три серебряных талера и, небрежно уронив их в руку швейцара, произнес:
— Позовите управляющего. Мы с тетушкой желаем занять лучший люкс на неопределенный срок. И подготовьте ванну с розовой водой.
Серебро сотворило чудо быстрее, чем любое заклинание. Через пять минут они уже поднимались по широкой лестнице, устланной коврами, в которых ноги утопали по щиколотку. Их комнаты оказались роскошными: окна выходили на реку Эдель, а мебель была сделана из заморского красного дерева.
Как только дверь за слугами закрылась, Элиас повернулся к Ганне.
— Это наш штаб. Завтра мы пойдем к главному меняле города — старому банкиру Векслеру. У него мы превратим нашу чашу в золотую.
На следующее утро они посетили банкира. Векслер был человеком серьезным и не любил фокусов, но вид сотни серебряных монет заставил его открыть сейфы.
Процесс повторился, но на этот раз он был почти торжественным. На каждую золотую монету, которую Векслер клал в чашу Ганны, магия Альбрехта отзывалась тяжелым, гулким ударом в кошельке Элиаса. Золото не звенело, как медь, оно пело — низко и властно.
Когда обмен был закончен, Ганна едва могла удержать чашу — золото было невероятно тяжелым. Элиас же чувствовал, как кошелек на его боку стал словно частью его собственного тела.
— Теперь мы готовы, — прошептал Элиас, выходя из банка. — Теперь я — не странник с пустым мешком. Я — господин Элиас, и этот город скоро узнает, что мои возможности безграничны.
Ганна молчала, крепко сжимая ларец, в который они спрятали чашу.
Глава VIII: Золотая твердыня
Золото в кошельке Элиаса теперь не просто позвякивало — оно давало ему власть, о которой он неделю назад не смел и мечтать. Но юноша не был глуп. Он понимал, что каждый прожитый день приближает его к тому моменту, когда магия Альбрехта развеется, словно утренний туман над Эделью. Ему нужно было превратить это мимолетное сияние в камни, землю и дерево.
— Мы не можем вечно жить в гостинице, Ганна, — сказал он за завтраком, намазывая дорогое масло на свежую булочку. — Нам нужен особняк. Такой, который будет стоять веками, даже если мой кошелек снова станет пустым, как карманы висельника.
Они наняли карету и отправились в самый престижный район города — на Набережную Мастеров. Там, за высокими коваными оградами, стояли дома, чьи фасады были украшены гербами и скульптурами. Элиас остановил свой выбор на особняке из серого гранита с высокими окнами и просторным садом, выходящим прямо к реке. Его прежний владелец, разорившийся купец, просил за него астрономическую сумму.
Сделка состоялась в кабинете нотариуса. Ганна сидела в углу, не выпуская из рук свой заветный ларец, а Элиас выкладывал на стол тяжелые золотые монеты. Нотариус, протирая очки, то и дело поглядывал на странную старуху, но вес золота заставлял его молчать.
— Дом ваш, господин Элиас, — произнес он наконец, ставя печать на пергаменте. — Желаю вам долгой и счастливой жизни в этих стенах.
Став владельцем особняка, Элиас не остановился. Он начал скупать доли в торговых гильдиях, выкупил две верфи в порту и даже приобрел права на сбор пошлины у Северного моста. С каждой покупкой он расплачивался золотом из своего кошелька, а в чаше Ганны золотые монеты оставались нетронутыми, поэтому деньги в кошельке не убывали. Он строил свою империю на отражениях, но сама империя была более чем реальной.
Чёрный кошелёк, который дал Элиасу Альбрехт, лежал в шкафу под стопками белья. Элиас мог в любой момент наполнить его золотом и отнести старику. Но торопиться в такой ситуации было бы глупо.
Однако богатство принесло и первые тени. Слуги в новом доме шептались о том, что «тетушка» хозяина никогда не расстается со своим ларцом и ведет себя крайне странно для знатной дамы. А в Ратуше, в кабинете советника бургомистра, уже начали наводить справки о таинственном молодом человеке, который сорит золотом так, словно у него в подвале спрятан печатный станок.
Однажды вечером, когда Элиас гулял по саду, Ганна подошла к нему. Она выглядела теперь намного лучше — её кожа разгладилась, а в глазах появился проблеск жизни, но она по-прежнему казалась испуганной птицей в золотой клетке.
— Элиас, — тихо позвала она. — Люди смотрят. Они видят золото, но они чувствуют запах магии. Город — это не лес, здесь у каждого камня есть уши. Берегись, парень. Альбрехт дал нам богатство, но он не дал нам покоя.
Элиас посмотрел на темную воду Эдели.
— Пусть смотрят, Ганна. Пусть ищут. Пока я плачу звонкой монетой, они будут кланяться. А когда придет срок... когда магия исчезнет, у меня уже будет имя, которое нельзя просто так зачеркнуть пером.
Он еще не знал, что за его домом уже установлено наблюдение, и что советник фон Кляйст, чей глаз был острее бритвы, уже наметил план, как добраться до тайны «золотого ларца».
Глава IX: Золото для сердца
Элиас быстро усвоил главный урок Эдельхафена: богачей здесь не только уважали, но и ненавидели. Тихие шепотки за спиной могли в один миг превратиться в яростный крик толпы, если бы кто-то указал пальцем и крикнул: «Колдовство!». Чтобы отвести подозрения и заслужить любовь горожан, Элиас решил пустить магию на службу тем, у кого ничего не было.
— Ганна, — сказал он, наблюдая, как она раскладывает позолоченные безделушки на каминной полке. — Нам нужно, чтобы город молился за нас. Если на нашей стороне будут те, кто живет под мостами и в трущобах, никакая Ратуша не посмеет нас тронуть.
С этого дня Элиас стал самым щедрым меценатом, которого когда-либо знал вольный город. Он начал с того, что выкупил старую ночлежку у Западных ворот, превратив её в чистый и теплый приют. Каждый вечер там накрывали столы для всех голодных, и Элиас лично следил, чтобы хлеб был свежим, а похлебка — густой.
Он платил из своего кошелька, чувствуя, как магия послушно восполняет каждую потраченную монету. Отраженное золото Ганны превращалось в реальные блага:
Он нанял лучших лекарей для городской больницы, оплатив им работу вперед на три года.
Он распорядился бесплатно раздавать дрова в самые холодные зимние недели, чтобы бедняки не замерзали в своих лачугах.
Он пожертвовал огромную сумму на восстановление приюта для сирот при соборе Святого Мартина.
Люди начали называть его Золотым Элиасом. Когда он проезжал по улицам в своей карете, простые рабочие снимали шляпы, а нищие благословляли его имя. Для них он был не подозрительным выскочкой, а спасителем, посланным небесами.
Но была у этой щедрости и другая сторона. Ганна часто сопровождала его в этих поездках. Она настояла на том, чтобы лично раздавать мелкие монеты своим бывшим «коллегам» у арки Ратуши.
— Видишь их, Элиас? — шептала она, когда они возвращались домой. — Я была одной из них. И каждый раз, когда я кладу золото в их ладони, я чувствую, как наш долг перед Альбрехтом становится чуть легче. Но помни: эти люди любят твое золото, а не тебя. Не станет золота — не станет и любви.
Элиас лишь улыбался, но в глубине души он понимал правоту старухи. Он торопился. Он строил мосты, школы и больницы так быстро, словно хотел оставить после себя город, который выстоит, даже если его собственный мир рассыплется в прах.
Фон Кляйст, наблюдая за этим из окна Ратуши, лишь сильнее сжимал зубы. Благотворительность Элиаса мешала ему нанести удар — тронуть «народного героя» было слишком опасно. Советник понимал: нужно не просто обвинить юношу, нужно дискредитировать его, отобрав то, что делает его неуязвимым — его ларец.
Глава X: Призрак под мостом
Советник фон Кляйст был человеком, который верил, что у каждой крепости есть потайная калитка, а у каждого святого — свой скелет в шкафу. Глядя, как «Золотой Элиас» осыпает город милостями, он не искал в этом добродетели. Он искал трещину.
— Старуха, — размышлял фон Кляйст, вертя в руках донос шпиона. — я, ведь помню её. Она сидела на площади и просила милостыню. И вдруг она разбогатела. Она не выпускает ларец из рук, словно там её собственная жизнь. И она слишком часто возвращается к Ратуше, чтобы смотреть на тех, кто остался в пыли.
Советник решил действовать не мечом, а ложью. Он нашел в портовых трущобах старого пройдоху по имени Ганс Кривой, который когда-то, в прошлой жизни, делил с Ганной корку хлеба под мостом. Гансу дали кошелек серебра и приказали разыграть спектакль, к которому не смогло бы остаться равнодушным ни одно сострадательное сердце.
Однажды вечером, когда Элиас уехал на торжественный ужин Гильдии Судостроителей, к черному входу особняка на Набережной Мастеров приплелся старик. Он был грязен, оборван и кашлял так, словно его легкие были полны речного ила.
— Передайте госпоже Ганне... — хрипел он слугам. — Скажите, что Ганс умирает. Тот самый Ганс, что спас её от зимней стужи десять лет назад. Я пришел не за золотом, а за последним словом...
Ганна, услышав имя из своей прошлой жизни, побледнела. Память о тех временах, когда единственный друг был ценнее всех сокровищ мира, захлестнула её. Несмотря на предупреждения Элиаса никогда не покидать дом без него, она набросила плащ, прижала ларец к груди и вышла в сад, к калитке.
— Ганс? Это ты? — её голос дрожал.
Старик лежал в тени старой ивы. Он выглядел так жалко, что сердце Ганны сжалось.
— Ганна... — прошептал он, протягивая костлявую руку. — Ты теперь в шелках... а я... я умираю в канаве. Помоги мне дойти до лекаря за углом. Я не трону твоего золота... просто поддержи меня.
Ганна заколебалась. Она знала, что должна ждать Элиаса. Но вид умирающего друга был сильнее осторожности. Она помогла старику подняться, чувствуя, как его тяжесть наваливается на неё. Ганс Кривой вел её к темному переулку, якобы в сторону больницы, а Ганна, занятая его хрипами, не заметила, как за их спинами бесшумно закрылись двери кареты без гербов.
Внутри её ждал не лекарь, а фон Кляйст. Старик Ганс мгновенно выпрямился, его кашель чудесным образом прекратился, а в руках советника блеснул пистолет.
— Тише, почтенная дама, — улыбнулся фон Кляйст. — Мы не причиним вам вреда. Нам просто очень любопытно, что же такое тяжелое вы носите в этом старом деревянном ящике. Говорят, это святая реликвия? Или, может быть, доказательство того, что ваш «племянник» — обыкновенный вор?
Ганна прижала ларец к себе так крепко, что костяшки её пальцев побелели. Она поняла: ловушка захлопнулась. Но в её глазах не было страха нищенки. В них была ярость женщины, которая обрела не только богатство, но и достоинство.
— Вы ищете здесь золото, господин советник? — её голос был ледяным. — Но в этом ларце лежит нечто, чего вы никогда не сможете понять. И если вы заставите меня открыть его силой, боюсь, Эдельхафен узнает цену вашей жадности.
Фон Кляйст лишь рассмеялся, подавая знак кучеру. Карета сорвалась с места, унося Ганну прочь от безопасного особняка.
В холодном подвале соляного склада фон Кляйст уже праздновал победу. Ганна сидела на грубом стуле, прижимая ларец к груди.
— Хватит! — взревел советник. Он вырвал ларец из её рук и швырнул его на дубовый стол.
С помощью лома его люди сорвали замок. Крышка отлетела. Внутри, в простой глиняной чаше, лежало золото. Его было так много, что оно переливалось через край.
— Так вот оно! — фон Кляйст схватил чашу и с жадным хохотом перевернул её.
Золото со звоном рассыпалось по столу, монеты раскатывались по грязному полу. Чаша, теперь совершенно пустая, сиротливо стояла на боку.
Глава XI Тревога
Вечер в Гильдии Судостроителей был в самом разгаре. Элиас стоял в центре роскошного зала, окруженный влиятельными «отцами города». Бургомистр как раз поднимал кубок за «самого щедрого мецената Эдельхафена», когда мир для юноши внезапно изменился.
Элиас не услышал крика и не увидел вспышки. Он просто почувствовал, как кошелек на его поясе, секунду назад тяжелый и солидный, вдруг стал легким, словно набитым пухом. Рука юноши непроизвольно легла на кожу — кошелек обмяк. Магия, которая год была его опорой, замерла. Внутри осталось лишь несколько монет, ровно столько, сколько могло уместиться на дне детской ладошки.
— Прошу меня извинить, — прервал он бургомистра на полуслове, бледнея на глазах. — Срочное дело. Жизненно важное.
Не дожидаясь ответа, он бросился к выходу, оставив гостей в полном недоумении. Сердце колотилось в ребра: ларец вскрыт. Ганна в беде.
Когда его карета, летящая на предельной скорости, затормозила у особняка, подозрения подтвердились. Тишина дома была зловещей. Испуганный слуга едва успел рассказать о нищем старике и о том, что Ганна ушла в сад и не вернулась. Элиас нашел у калитки лишь глубокие следы колес и обрывок серого кружева.
— Маркус! — крикнул он помощнику. — Собери всех. Беги в порт, к ночлежкам, к приютам. Скажи, что Ганна в беде. Кто видел карету без гербов — пусть не спускает с неё глаз!
Элиас недооценил мощь своей репутации. Через полчаса у его ворот стоял десятник городской стражи, которому Элиас помог вылечить дочь, и старый фонарщик, знавший каждый закоулок.
— Мы видели её, господин Элиас, — прохрипел фонарщик. — Карета свернула к заброшенному складу у соляных копей. Это земли фон Кляйста.
— Значит, мы идем туда, — отрезал Элиас. — Зовите людей. Всех, кто помнит мой хлеб и мою помощь.
Глава XII: Монолог над пустой чашей
В подвале соляного склада время словно застыло. Ганна сидела на стуле, бледная, но спокойная. Перед ней на дубовом столе лежала пустая глиняная чаша, а вокруг, в пыли и соляной крошке, тускло мерцало золото.
Фон Кляйст медленно обходил стол, похлопывая ладонью по рукояти своего пистолета. Его лицо светилось торжеством человека, который наконец-то поймал за хвост ускользающую истину.
— Ты думала, я не замечу? — начал он, и его голос вкрадчиво зашелестел под сводами. — Ты думала, что в этом городе можно появиться из ниоткуда, сорить золотом, строить приюты и не оставить следа? Я видел сотни таких «благодетелей». У каждого из них была своя тайна: фальшивые векселя, украденные клады или сделки с контрабандистами. Но ты... и твой «племянник»... вы были другими. Слишком чистыми. Слишком удачливыми.
Он остановился перед Ганной и брезгливо кончиком пальца коснулся края глиняной чаши.
— Весь Эдельхафен молится на «Золотого Элиаса». Они верят, что он святой. Но я-то знаю: святые не выкупают верфи за неделю. И теперь, когда я высыпал это золото, я вижу пустоту. Где оно берется, старуха? В какой момент дьявол шепчет вам цифры? Вы ведь обычные фальшивомонетчики, просто ваш монетный двор — это ад.
Ганна молчала, и это бесило советника еще сильнее. Он схватил горсть золота со стола и швырнул его в угол.
— Твое время кончилось! — выкрикнул он, переходя на торжествующий тон. — Завтра на рассвете я представлю этот ларец Совету. Я скажу, что нашел корень порчи, которая отравляет наш город честным, но проклятым золотом. Я конфискую всё: особняк, верфи, счета. Твой Элиас вернется в свои лохмотья, а ты подохнешь в той же канаве, из которой он тебя вытащил. Я победил, потому что закон на стороне тех, кто умеет ждать и наблюдать!
Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить свою речь о «чистоте нравов», но в этот момент пол под его ногами мелко задрожал. Снаружи донесся звук, похожий на шум приливной волны — тысячи ног, идущих по мостовой, и сотни голосов, сливающихся в один гул.
— Что это? — фон Кляйст осекся, его рука дрогнула.
— Это не дьявол, господин советник, — тихо ответила Ганна, впервые подняв на него глаза. — Это те самые люди, которых вы называли «чернью». Они пришли за своим хлебом. И за мной.
Двери склада содрогнулись от первого удара тарана. Монолог фон Кляйста был прерван самым бесцеремонным образом: в подвал ворвался свет факелов и яростный крик Элиаса, который был готов на всё, чтобы вернуть свою «тетушку» и свою честь.
Фон Кляйст не заметил, как в этот миг за дверями склада начал нарастать глухой, грозный гул.
Элиас шел впереди живой реки гнева. Сотни людей — мастеровые с факелами, грузчики с рычагами, женщины из приютов — все они двигались к складу. В руках Элиаса не было оружия, но за его спиной стоял весь Эдельхафен, который он строил целый год.
Глава XIII: Крах советника
Гул сотен голосов, доносившийся снаружи, поначалу показался фон Кляйсту шумом ветра в соляных шахтах. Но когда тяжелые дубовые двери склада содрогнулись от удара тарана, советник вздрогнул. Золото, которое он так лихорадочно собирал с пола, выпало из его дрожащих рук.
— Именем вольного города, откройте! — голос десятника стражи перекрыл крики толпы.
Двери рухнули, и в подвал ворвался свет факелов. Впереди шел Элиас, его лицо было бледным и суровым. За ним теснились портовые грузчики и верные люди из приютов. Увидев Ганну, привязанную к стулу, и фон Кляйста, ползающего в пыли среди рассыпанных монет, толпа издала яростный рык.
— Похищение и грабеж под покровом ночи? — Элиас подошел к столу, на котором лежала пустая глиняная чаша. — Так вот как вы служите Эдельхафену, господин советник?
Фон Кляйст, пытаясь сохранить остатки достоинства, поднялся на ноги и указал на ларец.
— Это... это колдовство! Этот юнец черпает золото из пустоты! Я действовал ради безопасности города! Я хотел доказать, что его богатство — дьявольский дар!
Бургомистр и двое старших судей, прибывших по зову Элиаса, подошли к столу. Они заглянули в пустую глиняную чашу, затем посмотрели на рассыпанные по полу монеты.
— И где же колдовство, советник? — холодно спросил бургомистр. — Я вижу чеканное золото Эдельхафена. Я вижу разбитый замок на частном ларце. И я вижу благородную даму, которую вы удерживали силой. Если это — «безопасность», то я — уличный комедиант.
— Но посмотрите! — вопил фон Кляйст, хватая чашу. — Она пуста! Как он мог купить половину города, если у него в ларце лишь эта плошка?
— Мой достаток — дело моих верфей и моих рук, — спокойно ответил Элиас, развязывая путы Ганны. — А то, что в этой чаше лежало золото на милостыню беднякам, которое вы так жадно разбросали по грязи — лишь доказательство вашего падения.
Под улюлюканье толпы фон Кляйста и его подручных увели в цепях. Завтра городские судьи вынесут приговор, который лишит его всех званий и земель.
Элиас бережно поднял пустую. Люди, вошедшие вместе с ним, помогли собрать золото с пола.
— Идем домой, — тихо сказал он.
Когда они вернулись в особняк и двери за ними закрылись, в доме воцарилась тишина. Ганна сидела в своем кресле, всё еще сжимая пустую чашу. Элиас достал из кармана последние три золотых монеты, что оставались в его кошельке.
— Мы победили, Ганна, — сказал он. — Больше никто не посмеет заглянуть в этот ларец. Теперь мы сами пишем законы этого города.
Ганна посмотрела на золото, затем на Элиаса.
— Мы победили фон Кляйста, сынок. Но год еще не кончен. Помни о сроке. Золото — это лишь инструмент, а настоящие стены мы построили сегодня из людей, которые пришли нас спасать.
Элиас кивнул. Он знал: до встречи с Альбрехтом оставалось всего два месяца. И эти два месяца должны были стать самыми важными в его жизни.
Глава XIV: Последний расчет
Два месяца пролетели как один затянувшийся выдох. Элиас работал с неистовством человека, знающего, что солнце может не взойти завтра. Он не просто тратил золото — он завершал превращение тени в твердь.
Он оформил дарственные на приюты и больницы, передал управление верфями надежным мастерам и обеспечил Ганне пожизненный доход, который не зависел от магии. Он выкупил земли вокруг города и передал их в аренду крестьянам на таких условиях, чтобы те могли крепко стоять на ногах. К исходу года «Золотой Элиас» владел половиной Эдельхафена, но его собственные руки были готовы снова стать пустыми.
За неделю до окончания срока Элиас сделал заказ у Томаса, лучшего стеклодува города. 30 разных сосудов из разноцветного стекла. Сосуды вышили изумительно красивыми и причудливыми.
В ночь, когда срок договора истекал, город накрыл густой лазурный туман. Элиас не стал ждать в особняке. Он взял ларец, надел свой старый дорожный кафтан — тот самый, в котором когда-то вошел в город, — и отправился в тот заброшенный дворик.
Альбрехт ждал его. Колдун не изменился: всё тот же плащ цвета грозового неба и ледяной взгляд без зрачков. Но на этот раз он не расставлял склянки. Он сидел на обломке колонны, и его пальцы выбивали дробь по сухому колену.
— Десять!... Ты пришел вовремя, — проскрипел Альбрехт. — И ты пришел не в шелках. Неужели ты всё потерял раньше времени?
Элиас достал чёрный кошелёк и открыл его. Золото сияло так ярко, что туман вокруг начал светиться.
— Я пришел отдать долг, мастер. Вот ваше золото. Оно честное, заработанное хитростью вашего же договора. Но я принес кое-что еще.
Элиас открыл дорожную сумку. Один за другим, он достал 30 стеклянных флаконов. Красные, как рубины, зелёные, как изумруды, синие, как сапфиры, просто прозрачные, сверкающие, как алмазы высокие и низкие, круглые и гранёные.
— В этих флаконах нет «Тени Сомнения». В них — благодарность людей. Здесь молитвы сирот и верность мастеров. Это стоит дороже, чем любая разбитая склянка.
Альбрехт долго смотрел на флаконы, затем на юношу.
— Признайся, Элиас, — в голосе колдуна проскользнуло некое подобие уважения. — Как ты додумался до этого договора? Большинство на твоем месте просто молили бы о пощаде.
Элиас усмехнулся, вспоминая старую книгу, которую когда-то читал ему отец на мельнице.
— Я просто помню сказку Вильгельма Гауфа про одного парня из Шварцвальда, Петера Мунка. Тот попросил у Стеклянного Человечка, чтобы у него в кармане было всегда столько же денег, сколько у богача Иезекииля. А потом по глупости сел с этим богачом играть в кости и всё проиграл — ведь когда карман Иезекииля опустел после его проигрыша, исчезли деньги и у Петера.
Элиас посмотрел на лазурные тени дворика.
— Я понял, что опасно зависеть от богатого, азартного или сильного. Поэтому я выбрал ту, кому нечего терять. Ганна не ходит в игорные дома и не строит верфи. Она просто сидит и ждет милости. Пока я сам наполнял её чашу, я был в безопасности. Я просто перевернул старую историю Гауфа наизнанку, мастер. Я сделал своим «Иезекиилем» ту, которую никто не захочет разорить.
Альбрехт расхохотался — сухим, трескучим смехом, от которого задрожали остатки стен.
— Ты перехитрил не только проклятие, но и человеческую глупость, на которую я так рассчитывал! Ты использовал чужую беду как якорь, чтобы тебя не унесло в океан жадности.
Колдун щелкнул пальцами. В тот же миг Элиас почувствовал, как невидимая нить, связывавшая его сердце с Ратушной площадью, лопнула. Кошелек на его поясе мгновенно стал легким и пустым. Магия отражения растаяла навсегда.
— Твой год окончен, — произнес Альбрехт, растворяясь в лазурном дыму вместе с ларцом. — Ступай. Ты больше не отражение чужой нужды. Ты — сам по себе.
Эпилог: Настоящее золото
Прошло десять лет. Эдельхафен изменился до неузнаваемости. Набережная Мастеров процветала, а в порту больше не было голодных оборванцев. Город помнил «Золотого Элиаса», хотя сам он давно перестал сорить деньгами.
В саду большого особняка у реки, под сенью старой липы, стоял стол. За ним сидел Элиас — теперь уже солидный мужчина с добрыми морщинками у глаз. Рядом с ним его жена Клара разливала чай по фарфоровым чашкам.
Ганна сидела в глубоком кресле, укрыв ноги меховым пледом. Она больше не была нищенкой, но свою старую глиняную чашу сохранила. Теперь она стояла на каминной полке в её комнате, и в ней всегда лежали свежие цветы.
— Расскажи сказку, бабушка Ганна! — просили маленькие дети Элиаса.
И Ганна рассказывала. Она не говорила о золоте. Она рассказывала о том, что самая большая магия в мире — это не та, что копирует монеты, а та, что заставляет одного человека заметить другого в тени Ратуши.
Элиас слушал её голос и улыбался. У него больше не было волшебного кошелька. Но у него был город, который он построил, и мирная совесть. А это, как он теперь точно знал, и было самым настоящим золотом, которое не под силу отнять ни одному колдуну.
Кирьят-Экрон 02.02.2026
Глава I: Город на перекрестке ветров
В те времена, когда дороги между городами были длиннее, а звезды над головой — ярче и таинственнее, к воротам вольного города Эдельхафена подошел юноша по имени Элиас. Его путь тянулся через пыльные равнины и густые леса уже вторую неделю, и старые сапоги, подбитые еще в родной деревне, окончательно запросили каши. За плечами у него покачивался лишь поношенный дорожный мешок, в котором перекатывались сухая корка хлеба да смена белья. В кармане же гулял ветер — та самая пустота, которую в юности так легко принять за свободу, но которая к вечеру начинает тяготить сильнее любого груза.
Элиас не был искателем приключений или бродячим рыцарем. Он был сыном мельника, покинувшим родной дом после большого пожара, и всё, чего он хотел — это найти ремесло, которое позволило бы ему честно заработать на горячую похлебку и чистую постель.
Эдельхафен открылся перед ним внезапно, когда дорога обогнула высокий холм. Это был город-крепость, вольно раскинувшийся на берегах судоходной реки Эдель. Солнце, клонившееся к закату, золотило сотни островерхих черепичных крыш, которые теснились друг к другу, словно старые кумушки, шепчущиеся о последних городских сплетнях. Над домами возвышались шпили соборов и грозные башни Ратуши, а в воздухе, кажется, даже за милю чувствовался запах соленой рыбы, дорогого сукна и свежевыпеченного ржаного хлеба.
Миновав стражу у ворот, Элиас нырнул в шумную толпу. Город встретил его многоголосым гомоном: крики зазывал в лавках перекрывали звон молотов в кузницах, а скрип тяжелых телег вторил песням бродячих лютнистов. Улицы здесь были узкими и извилистыми, выложенными серым камнем, который за столетия был отполирован до зеркального блеска подошвами тысяч горожан.
Элиас шел медленно, разглядывая вывески. Вот сапожная мастерская, вот пекарня, из которой тянуло одуряющим ароматом корицы. Но его взгляд невольно задержался на рыночной площади. Там, возле южной арки Ратуши, в густой тени тяжелой каменной кладки, сидела фигура. Это была нищенка в поношенной серой накидке, цвет которой почти сливался с камнем стен. Она сидела неподвижно, опустив голову, и только старая глиняная чаша, стоявшая перед ней, напоминала о том, что эта женщина ждет милости от прохожих. В чаше сиротливо блестела одна-единственная медная монета.
Юноша прошел мимо, невольно прибавив шагу. У него не было даже гроша, чтобы подать ей, и чувство стыда за свою пустоту в карманах кольнуло его сердце.
Глава II: Нежданный гнев
Сумерки в Эдельхафене наступали быстро, словно кто-то невидимый набрасывал на город тяжелое бархатное покрывало. Золото закатных лучей сменилось густой синевой, а тени в подворотнях стали длинными и хищными. Элиас, всё еще надеявшийся найти хоть какой-то ночлег или подработку в порту, окончательно запутался в лабиринте переулков. Он свернул в узкий проход, который, как ему казалось, должен был вывести его к реке, но вместо этого оказался в тупике.
Это был странный, заброшенный дворик. Стены обступавших его домов были глухими, без единого окна, а плиты под ногами поросли бледным мхом. Воздух здесь был неподвижным и пах не рыбой или дымом, а чем-то сухим и древним, как пыль в забытой библиотеке.
В самом центре двора, под светом единственного фонаря, который горел без фитиля и масла, стоял человек. Его длинный плащ цвета грозового неба казался живым — полы его медленно шевелились, хотя во дворе не было ни малейшего сквозняка. Человек стоял на коленях перед расстеленным на земле лоскутом ветхого фиолетового бархата, на котором в строгом порядке были расставлены причудливые сосуды.
Это был мастер Альбрехт. Он затаил дыхание, удерживая над одной из склянок тонкую костяную иглу, с которой готова была сорваться капля лазурного дыма.
Элиас, ослепленный внезапным светом странного фонаря, споткнулся о выпирающий корень старого плюща. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но по инерции влетел прямо в освещенный круг. Его тяжелый, видавший виды сапог угодил в самый край бархатного лоскута.
Раздался тонкий, жалобный звон. Одна из склянок — изящный сосуд из молочного стекла с витой горловиной — покачнулась, упала на камни и разлетелась на сотни сверкающих осколков. Лазурный дым, что теплился внутри, мгновенно вырвался на свободу, зашипел и растаял в ночном воздухе, оставив после себя запах озона.
— Простите! О, всемилостивый государь, простите мою неловкость! — в ужасе воскликнул Элиас, вскакивая на ноги. — Я заблудился в темноте и не чаял найти здесь душу живую. Я готов возместить убыток, клянусь, как только найду работу...
— Возместить? Ты?! — Альбрехт медленно поднялся, и казалось, что его фигура растет, заслоняя собой свет фонаря. — Несчастный оборвыш, ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты уничтожил Тень Сомнения, которую я собирал по крупицам тридцать лет в подвалах мертвых королей! Твой жалкий род не заработает на такую даже за десять поколений каторги!
— Но я ведь не нарочно! — Элиас, почувствовав несправедливость столь яростной ругани, тоже начал закипать. — Зачем расставлять свои драгоценности в темном тупике, где на них может наступить любой случайный прохожий?
— Наглец, да ты споришь со мной! Да ты хоть знаешь, перед кем ты стоишь? Я Мастер Альбрехт фон Эдель, Великий Алхимик Семи Тайных Кругов, Хранитель Забытых Знаний, Повелитель Теневых Отражений и Личный Советник Невидимого Королевства! — прогремел старик, и каждое его звание отдавалось гулким эхом в котлах.
Элиас, хоть и испугался, почувствовал, как в нем просыпается привычное озорство. Он выпрямился, отряхнул свой запыленный кафтан и поклонился с изысканной грацией, которой научился у бродячих актеров.
— Очень приятно познакомиться, глубокоуважаемый мастер, — ответил он, лукаво блеснув глазами. — А пред вами стоит Элиас Безродный, Великий Странник Десяти Тысяч Перекрестков, Повелитель Пустых Карманов, Кавалер Ордена Дорожной Пыли и Главный Дегустатор Дождевой Воды во всех землях к востоку от Эдели! Но не кажется ли Вам, мастер, что Вы выбрали неподходящее место для Ваших дел? Простите, что я проник в Ваш двор, но Вы сами его не заперли. И почему бы Вам было на завести собаку, чтобы она отпугивала своим лаем непрошенных гостей? Если эта ваша тень так важна, могли бы выбрать место понадёжнее навозной кучи!
Лицо Альбрехта исказилось. Глаза его, лишенные зрачков, вспыхнули нестерпимым, мертвенно-белым светом. Вокруг него закружился вихрь ледяной пыли, а голос зазвучал подобно раскату грома в закрытой бочке.
— Твое невежество сравнимо лишь с твоей дерзостью! Ты оскорбляешь мое искусство, стоя на пепелище своего ничтожного существования? — Колдун вскинул руку, и костяная игла в его пальцах превратилась в длинный, сияющий кинжал из застывшего света. — Смерть — единственное, чем ты можешь заплатить прямо сейчас. И поверь, я сделаю ее долгой, чтобы ты успел пересчитать все осколки моего труда!
Элиас увидел занесенный клинок и понял, что жизнь его висит на волоске. Он горько усмехнулся, глядя прямо в сияющую бездну глаз колдуна.
— Убивайте, мастер, — произнес он, не дрогнув. — Но знайте: из мертвеца вы не вытрясете ни золота на новую склянку, ни той тени, что я нечаянно развеял. Битый горшок от этого целее не станет, а я в могиле уж точно не смогу быть вам полезен.
Альбрехт замер. Кинжал из света мелко дрогнул и начал медленно тускнеть. Яростное сияние в глазах колдуна сменилось ледяным, расчетливым любопытством. Он внимательно оглядел поношенный кафтан юноши, его пустой мешок и пыльные сапоги.
— Остроумно, — прошипел колдун, и вихрь вокруг него утих. — Мертвец действительно бесполезен. А ты, как я вижу, уже почти одной ногой в могиле от голода. Но я не люблю оставаться в убытке. Раз ты так печешься о своей судьбе, я дам тебе возможность самому выбрать узы, которыми ты выплатишь мне долг. И поверь, это будет стоить тебе дороже, чем быстрая смерть от моего клинка.
Глава III: Девять теней и один договор
Альбрехт щелкнул длинными пальцами, и фонарь во дворе вспыхнул ядовито-зеленым пламенем. Тени вокруг них начали расти, извиваться и отделяться от стен, принимая причудливые, пугающие формы.
— Ты выбрал жизнь, странник, — прошептал колдун, и его голос теперь казался шелестом песка, засыпающего гроб. — Но жизнь без обязательств — это дар, которого ты не заслужил. Выбирай себе бремя на год и один день. Перед тобой восемь теней моих наказаний. Выберешь одно — и я забуду о разбитой склянке.
Колдун взмахнул рукой, и первая тень обрела очертания.
— Доля Бессловесного, — Альбрехт указал на фигуру с зашитым ртом. — Ты сохранишь свой разум, но ни один звук не покинет твоих губ, пока не истечет срок.
Вторая тень вытянулась, напоминая согнутого под невидимой ношей старика.
— Доля Свинцового Шага. Твои ноги будут весить как пудовые гири, и каждый дюйм пути станет для тебя битвой.
Третья тень закружилась, меняя лица:
— Доля Чужого Лица. Каждое утро ты будешь просыпаться с новым обликом, и ни друг, ни враг не узнают тебя, пока солнце не взойдет в триста шестьдесят шестой раз.
Альбрехт продолжал, и тени становились всё более изощренными. Он описал Долю Железного Сна, когда спать можно только на голых камнях, и Долю Горького Хлеба, превращающую любую еду в пепел на языке. Седьмая тень была едва заметной — Доля Одинокого Эха, когда твои слова слышат все, кроме того, к кому ты обращаешься.
Восьмая – доля нищеты. Все деньги, заработанные тобой, будут превращаться в сухую траву.
Напоследок колдун усмехнулся, и перед Элиасом возникла восьмая тень — пара бесформенных, уродливых башмаков.
— И вот моя последняя находка, — глаза Альбрехта блеснули издевкой. — Доля Неверного Следа. Какую бы обувь ты ни надел — сапоги из тончайшей кожи или грубые лапти, — они никогда не будут тебе впору. Те, что велики, будут слетать с ног в грязь; те, что малы, будут сжимать ступни до кровавых мозолей. Ты будешь вечно ковылять, проклиная каждый сделанный шаг.
Элиас смотрел на пляшущие тени, и холодный пот катился по его спине. Каждое из этих условий было медленной пыткой. Но разум его, привыкший искать выход из самых безнадежных ситуаций, лихорадочно работал.
— Вы щедры на проклятия, мастер, — произнес юноша, стараясь, чтобы голос его не дрожал. — Но я обещал возместить убыток, а не просто страдать ради вашей забавы. Страданиями склянку не склеишь. Можно ли мне кое-что уточнить? Ну, вот, например, для Горького Хлеба. Если вся еда превратится в пепел, то я умру от голода и не сумею возместить Вам ущёрб.
– Ладно. Пусть тогда всё, что ты ешь, кажется тебе отвратительным на вкус. Что бы ты не ел, тебе будет казаться, что это – смесь тухлой селёдки с опилками и свиным навозом. Выбираешь эту долю?
– Я ещё не решил. Скажите, Мастер Альбрехт, а если я выберу нищету, но все мои деньги будут превращаться в сено, как же я смогу отдать Вам долг?
– Разумно. Я дам тебе кошелёк. Туда будешь складывать всё, что заработаешь. И чтобы к концу срока кошелёк был туго набит золотыми монетами. И не дай бог тебе взять хоть одну монету из кошелька. Тогда ты сразу превратишься в головастика.
– Но если я всё, что заработаю буду отдавать Вам, то я умру с голоду и не смогу возместить ущерб.
– Я могу оставить тебе ровно столько, чтобы хватило на еду, на самую дешёвую. Ночлег, одежда, обувь – эти вопросы решай сам.
Элиас вспомнил нищенку, которую видел у арки Ратуши. Вспомнил её неподвижность и ту единственную монету в чаше.
— Я выберу восьмуюю долю, — громко сказал Элиас. — Долю нищеты. Но на моих условиях.
– Ну, наглец! Он ещё условия пытается ставить! Ладно, говори!
– Весь год и один день я буду связан договором с той старухой, что сидит у южной арки Ратуши. Пусть в моем кошельке всегда будет ровно столько денег, сколько лежит в её чаше для милостыни. Ни медным грошем больше, ни золотым дукатом меньше.
Альбрехт замер. Тени вокруг него мгновенно опали, превратившись в обычные пятна мрака. Он не ожидал, что этот оборвыш посмеет предлагать свои условия, да еще такие странные.
— Ты хочешь связать свою судьбу с побирушкой? — колдун расхохотался, и этот смех заставил содрогнуться стены домов. — Ты добровольно выбираешь кошелек, который пуст девять дней из десяти? Ты думаешь, что жители города милосердны к калекам? Что ж, это самая нелепая и забавная петля, которую я когда-либо затягивал. Будь по-твоему! Год и один день ты будешь отражением чужой нужды.
Альбрехт резко выбросил руку вперед. Элиас почувствовал, как невидимая нить пронзила его сердце и потянулась куда-то вдаль, в сторону центральной площади. Кошелек на его поясе внезапно потяжелел, а затем стал легким, как пушинка.
– А вот тебе ещё один кошелёк. Откуда-то из воздуха Альбрехт достал чёрный кожанный кошелёк, расшитый разноцветным бисером, – наполнишь его золотыми монетами и принесёшь мне ровно через один год и один день. Что будет, если достанешь из него хоть одну монету, ты помнишь?
– Помню, сударь.
— Договор скреплен! — выкрикнул колдун. — А теперь прочь с моих глаз! Считаю до десяти. Если на счёт десять ты ещё будешь здесь, я превращу тебя в пыль. Раз! Два! Три!..
Элиас не стал ждать десяти. Он бросился прочь из дворика, слыша за спиной сухой, торжествующий смех мастера Альбрехта.
Глава IV: Тень Ратуши
Элиас бежал по темным переулкам, не чувствуя под собой ног. Дыхание со свистом вырывалось из груди, а в ушах всё еще стоял скрежещущий смех Альбрехта. Он мчался туда, где городская площадь раскрывала свои объятия под бледным светом луны.
Когда он выскочил к южной арке Ратуши, площадь была почти пуста. Лишь ночной стражник с алебардой лениво прохаживался у фонтана, да запоздалый гуляка пробирался вдоль стен. Элиас замедлил шаг и остановился в нескольких шагах от глубокой ниши в стене. Элиас боялся, что нищенка куда-то ушла. К счастью, она была там. Нищенка сидела, прислонившись спиной к холодному камню. Ее голова была опущена, а старая серая накидка казалась в лунном свете саваном. Старуха спала. Перед ней, на щербатой плите, стояла глиняная чаша, в которой тускло блестел единственный медный грош.
Элиас замер, прижав ладонь к кошельку на поясе.
Юноша осторожно подошел ближе. Он вытащил из кошелька медный грош и бросил
— Послушай... — тихо позвал он.
Юноша достал из своего кошелька тот самый единственный грош. Затаив дыхание, он разжал пальцы.
Дзынь. Монета упала в чашу. Теперь их там стало две. В ту же секунду кошелек на поясе Элиаса ощутимо дернулся, как будто в него залезла живая мышь. Он заглянул внутрь: там, повинуясь магии, возникли две такие же монеты.
Элиас задрожал от возбуждения. Он достал обе монеты и снова бросил их в чашу.
Дзынь-дзынь.
В чаше стало четыре гроша. Кошелек на поясе мгновенно потяжелел — в нем тоже появилось четыре монеты.
Старуха проснулась и вскинула голову, её глаза расширились от изумления и страха.
— Что ты творишь, парень? Откуда это берется?
Элиас не отвечал. Он выгребал медь из кошелька и горстями сыпал её в глиняный сосуд. Восемь, шестнадцать, тридцать две... Металл звенел всё громче, заполняя тишину ночной площади. Вскоре чаша наполнилась до краев, и кошелек Элиаса стал таким тяжелым, что начал оттягивать пояс. Магия Альбрехта работала безупречно: она жадно копировала каждое приращение в чаше.
— Как тебя зовут? — спросил Элиас, не сводя глаз с чаши.
— Ганной кличут, — ответила она.
— Меня зовут Элиас. И, кажется, Ганна, теперь мы с тобой связаны крепче, чем брат с сестрой. Смотри внимательно. – он снова кинул в чашу увесистую горсть монет.
— Понимаешь ли ты, Ганна? — прошептал Элиас, глядя на гору меди в её руках. — Я заключил сделку с колдуном. Теперь мой достаток — это тень твоей чаши. Если ты будешь голодать — я буду голодать. Но пока в этой плошке звенит медь, я буду сыт.
Ганна смотрела на гору монет, затем на юношу. Её губы тронула слабая, горькая улыбка.
— Ну что ж, Элиас. Значит, сегодня у нас на двоих одна общая доля. И, видит небо, я не знаю, благословение это или самое изощренное проклятие в мире.
Глава V: Ужин в «Золотом Гусе»
— А теперь пошли! – сказал Элиас, – Нам нужно место, где тепло и пахнет не сырым камнем, а жаркИм.
Ночной воздух Эдельхафена становился всё холоднее, и Ганна, кутаясь в свою дырявую накидку, с трудом поднялась на ноги. Кости её хрустнули, а в руках она бережно, словно святыню, сжимала переполненную медью чашу. Элиас поддерживал её под локоть, чувствуя, как на его собственном поясе приятно и тяжело покачивается кошелек.
Они направились к постоялому двору «Золотой Гусь», чья вывеска — пузатая птица с позолоченными крыльями — едва заметно поскрипывала на ветру. Из окон заведения лился мягкий янтарный свет, а до улицы долетал приглушенный смех и манящий аромат тушеной говядины с чесноком.
Когда они переступили порог, шум внутри на мгновение стих. Трактирщик, дородный мужчина с красным лицом и передником, заляпанным жиром, замер с грязной тряпкой в руках. Его взгляд скользнул по пыльному кафтану Элиаса и остановился на Ганне — сгорбленной, оборванной старухе, которая явно не вписывалась в уютную атмосферу его заведения.
— Эй, вы! — гаркнул хозяин, выходя из-за стойки. — Подаяние раздают по утрам у черного входа. А здесь почтенные люди ужинают. Проваливайте, пока я не позвал вышибалу!
Ганна привычно сжалась, готовая покорно шагнуть обратно в темноту, но Элиас крепче сжал её руку. Он не спеша подошел к стойке, достал из кошелька горсть медных монет и с гулким стуком рассыпал их по дубовой столешнице.
— Нам нужна отдельная комната, горячая ванна для моей почтенной спутницы и самый лучший ужин, который вы можете приготовить, — спокойно произнес юноша. — И если этого золота... то есть меди, недостаточно, я добавлю еще.
Трактирщик уставился на монеты. Их было много — целая гора, блестевшая в свете свечей. Его гнев мгновенно испарился, сменившись профессиональной услужливостью, хотя в глазах всё еще читалось недоумение.
— Прошу прощения, сударь... Я не признал... — он замялся, глядя на нищенку. — Бывает, знаете ли, маскарад... Проходите к самому очагу, я сейчас же велю подать вина и согреть воду.
Их усадили за дубовый стол в дальнем углу, подальше от любопытных глаз. Вскоре перед ними появились глиняные миски с густой похлебкой, корзина свежего хлеба и большое блюдо сочного мяса с подливкой. Ганна сидела неподвижно, глядя на еду так, словно та была призраком. Её чаша стояла на столе прямо перед ней, полная до краев.
— Ешь, Ганна, — мягко сказал Элиас, отламывая кусок хлеба. — Теперь это наша жизнь.
Старуха дрожащей рукой взяла ложку. После первой же пробы её глаза заблестели от слез. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек, а Элиас наблюдал за ней, чувствуя странную гордость. Он заметил, как за соседним столом двое подвыпивших матросов косятся на чашу, полную денег.
— Слушай меня, Ганна, — прошептал он через стол. — Завтра мы сменим медь на серебро. Магия должна расти. Но с этого момента ты никогда, слышишь — никогда не должна выпускать эту чашу из рук. Она — наше сердце. Если она опустеет, мы снова окажемся на мостовой.
Ганна кивнула, прижимая локоть к своей драгоценной ноше. В ту ночь они впервые спали на мягких перинах, а в камине их комнаты весело трещали дрова. Элиас засыпал с улыбкой, но во сне ему всё равно виделись ледяные глаза Альбрехта и его длинная костяная игла, занесенная над миром.
Глава VI: Магия серебра
Утро в «Золотом Гусе» началось с крика петуха и звона пустых кружек внизу, в общем зале. Элиас проснулся первым. Солнечный луч пробивался сквозь щель в ставнях, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Он первым делом взглянул на соседнюю кровать: Ганна спала крепко, свернувшись калачиком, а её пальцы даже во сне судорожно сжимали края глиняной чаши, спрятанной под подушкой.
Элиас сел на кровати и достал свой кошелек. Он был туго набит медью — тяжелой, пачкающей пальцы и занимающей слишком много места.
— Пора расти, — прошептал он сам себе.
Когда Ганна проснулась и умылась (впервые за многие годы — теплой водой и с душистым мылом), Элиас повел её на улицу. Город уже жил своей суетливой жизнью. Они направились к ювелирному ряду, где над дверями висели вывески с изображением весов и драгоценных камней.
Они вошли в лавку старого менялы по имени Исаак. Тот сидел за высокой конторкой, разглядывая через лупу какую-то монету. Увидев странную пару — юношу в поношенном кафтане и старуху, которая теперь выглядела чище, но всё еще подозрительно, — он нахмурился.
— Мы пришли обменять медь на серебро, — прямо сказал Элиас, выкладывая на прилавок свой тяжелый кошелек.
Ганна, по знаку юноши, поставила рядом свою чашу.
Меняла скептически оглядел гору меди.
— Здесь много работы, молодой человек. Мой процент будет...
— Пусть будет, — перебил его Элиас.
Исаак пожал плечами и начал счет. Это было удивительное зрелище. Как только меняла забирал из чаши Ганны десять медных грошей и клал туда один серебряный талер, кошелек Элиаса на его поясе издавал тихий, едва слышный звон. Юноша заглядывал внутрь и видел, как там тоже появлялся серебряный талер.
— Что за фокусы? — пробормотал Исаак.
— Просто удача, мастер, — улыбнулся Элиас. — Продолжайте.
К полудню процедура была окончена. Теперь чаша Ганны была наполнена холодным, сверкающим серебром. Она стала легче, но ценность её возросла в десятки раз. А на поясе Элиаса висел кошелек, который теперь весил немного, но таил в себе целое состояние.
Выйдя из лавки, Элиас почувствовал, как кружится голова.
— Ганна, ты понимаешь? Мы только что превратили мусор в богатство. И это только начало. Теперь нам не нужно просить. Теперь мы будем покупать.
Они зашли в лучшую лавку готового платья. Ганна получила платье из тонкой шерсти цвета сумерек и шелковый платок, а Элиас — добротный камзол и сапоги из мягкой кожи, которые — о чудо! — сидели на нем идеально.
— Нам нужен свой дом, — сказал Элиас, глядя на свое отражение в витрине. — Дом с крепкими дверями и подвалом. И нам нужно имя. В этом городе богатство любят, но еще больше любят знать, откуда оно взялось. Мы скажем, что я — наследник купца из дальних земель, а ты — моя почтенная тетушка, пережившая кораблекрушение.
Ганна посмотрела на свои чистые руки, на серебро в чаше и тихо ответила:
— Лишь бы колдун не решил, что мы слишком быстро растем, Элиас. Тень Альбрехта всё еще следует за нами, я чувствую её холод даже на солнце.
Глава VII: Золотой порог
Серебро приятно тяготило кошелек, но для покупки особняка в верхней части города этого было мало. Эдельхафен не верил в чеканное серебро так, как он верил в тяжелое, глухое сияние золота. Элиас понимал: чтобы провернуть такую сделку, им с Ганной нужно было сменить декорации.
— «Золотой Гусь» хорош для матросов и проезжих торговцев, — сказал Элиас, поправляя воротник своего нового камзола. — Но человек, который намерен покупать верфи и дома на Набережной Мастеров, должен просыпаться под шелковыми балдахинами.
Они направились к гостинице «Корона и Лилия». Это было величественное здание из белого камня, стоявшее на холме прямо напротив Ратуши. У входа дежурили швейцары в ливреях, расшитых золотой нитью, а по вечерам здесь собирались советники бургомистра и богатейшие купцы гильдий.
Когда Элиас и Ганна подошли к дверям, швейцар преградил им путь, подозрительно оглядывая Ганну. Хоть она и была теперь в чистом платье, её лицо всё еще хранило печать долгих лет нужды, а старая глиняная чаша, которую она прижимала к груди, выглядела нелепо в руках дамы.
Элиас не стал ждать вопросов. Он достал из кошелька три серебряных талера и, небрежно уронив их в руку швейцара, произнес:
— Позовите управляющего. Мы с тетушкой желаем занять лучший люкс на неопределенный срок. И подготовьте ванну с розовой водой.
Серебро сотворило чудо быстрее, чем любое заклинание. Через пять минут они уже поднимались по широкой лестнице, устланной коврами, в которых ноги утопали по щиколотку. Их комнаты оказались роскошными: окна выходили на реку Эдель, а мебель была сделана из заморского красного дерева.
Как только дверь за слугами закрылась, Элиас повернулся к Ганне.
— Это наш штаб. Завтра мы пойдем к главному меняле города — старому банкиру Векслеру. У него мы превратим нашу чашу в золотую.
На следующее утро они посетили банкира. Векслер был человеком серьезным и не любил фокусов, но вид сотни серебряных монет заставил его открыть сейфы.
Процесс повторился, но на этот раз он был почти торжественным. На каждую золотую монету, которую Векслер клал в чашу Ганны, магия Альбрехта отзывалась тяжелым, гулким ударом в кошельке Элиаса. Золото не звенело, как медь, оно пело — низко и властно.
Когда обмен был закончен, Ганна едва могла удержать чашу — золото было невероятно тяжелым. Элиас же чувствовал, как кошелек на его боку стал словно частью его собственного тела.
— Теперь мы готовы, — прошептал Элиас, выходя из банка. — Теперь я — не странник с пустым мешком. Я — господин Элиас, и этот город скоро узнает, что мои возможности безграничны.
Ганна молчала, крепко сжимая ларец, в который они спрятали чашу.
Глава VIII: Золотая твердыня
Золото в кошельке Элиаса теперь не просто позвякивало — оно давало ему власть, о которой он неделю назад не смел и мечтать. Но юноша не был глуп. Он понимал, что каждый прожитый день приближает его к тому моменту, когда магия Альбрехта развеется, словно утренний туман над Эделью. Ему нужно было превратить это мимолетное сияние в камни, землю и дерево.
— Мы не можем вечно жить в гостинице, Ганна, — сказал он за завтраком, намазывая дорогое масло на свежую булочку. — Нам нужен особняк. Такой, который будет стоять веками, даже если мой кошелек снова станет пустым, как карманы висельника.
Они наняли карету и отправились в самый престижный район города — на Набережную Мастеров. Там, за высокими коваными оградами, стояли дома, чьи фасады были украшены гербами и скульптурами. Элиас остановил свой выбор на особняке из серого гранита с высокими окнами и просторным садом, выходящим прямо к реке. Его прежний владелец, разорившийся купец, просил за него астрономическую сумму.
Сделка состоялась в кабинете нотариуса. Ганна сидела в углу, не выпуская из рук свой заветный ларец, а Элиас выкладывал на стол тяжелые золотые монеты. Нотариус, протирая очки, то и дело поглядывал на странную старуху, но вес золота заставлял его молчать.
— Дом ваш, господин Элиас, — произнес он наконец, ставя печать на пергаменте. — Желаю вам долгой и счастливой жизни в этих стенах.
Став владельцем особняка, Элиас не остановился. Он начал скупать доли в торговых гильдиях, выкупил две верфи в порту и даже приобрел права на сбор пошлины у Северного моста. С каждой покупкой он расплачивался золотом из своего кошелька, а в чаше Ганны золотые монеты оставались нетронутыми, поэтому деньги в кошельке не убывали. Он строил свою империю на отражениях, но сама империя была более чем реальной.
Чёрный кошелёк, который дал Элиасу Альбрехт, лежал в шкафу под стопками белья. Элиас мог в любой момент наполнить его золотом и отнести старику. Но торопиться в такой ситуации было бы глупо.
Однако богатство принесло и первые тени. Слуги в новом доме шептались о том, что «тетушка» хозяина никогда не расстается со своим ларцом и ведет себя крайне странно для знатной дамы. А в Ратуше, в кабинете советника бургомистра, уже начали наводить справки о таинственном молодом человеке, который сорит золотом так, словно у него в подвале спрятан печатный станок.
Однажды вечером, когда Элиас гулял по саду, Ганна подошла к нему. Она выглядела теперь намного лучше — её кожа разгладилась, а в глазах появился проблеск жизни, но она по-прежнему казалась испуганной птицей в золотой клетке.
— Элиас, — тихо позвала она. — Люди смотрят. Они видят золото, но они чувствуют запах магии. Город — это не лес, здесь у каждого камня есть уши. Берегись, парень. Альбрехт дал нам богатство, но он не дал нам покоя.
Элиас посмотрел на темную воду Эдели.
— Пусть смотрят, Ганна. Пусть ищут. Пока я плачу звонкой монетой, они будут кланяться. А когда придет срок... когда магия исчезнет, у меня уже будет имя, которое нельзя просто так зачеркнуть пером.
Он еще не знал, что за его домом уже установлено наблюдение, и что советник фон Кляйст, чей глаз был острее бритвы, уже наметил план, как добраться до тайны «золотого ларца».
Глава IX: Золото для сердца
Элиас быстро усвоил главный урок Эдельхафена: богачей здесь не только уважали, но и ненавидели. Тихие шепотки за спиной могли в один миг превратиться в яростный крик толпы, если бы кто-то указал пальцем и крикнул: «Колдовство!». Чтобы отвести подозрения и заслужить любовь горожан, Элиас решил пустить магию на службу тем, у кого ничего не было.
— Ганна, — сказал он, наблюдая, как она раскладывает позолоченные безделушки на каминной полке. — Нам нужно, чтобы город молился за нас. Если на нашей стороне будут те, кто живет под мостами и в трущобах, никакая Ратуша не посмеет нас тронуть.
С этого дня Элиас стал самым щедрым меценатом, которого когда-либо знал вольный город. Он начал с того, что выкупил старую ночлежку у Западных ворот, превратив её в чистый и теплый приют. Каждый вечер там накрывали столы для всех голодных, и Элиас лично следил, чтобы хлеб был свежим, а похлебка — густой.
Он платил из своего кошелька, чувствуя, как магия послушно восполняет каждую потраченную монету. Отраженное золото Ганны превращалось в реальные блага:
Он нанял лучших лекарей для городской больницы, оплатив им работу вперед на три года.
Он распорядился бесплатно раздавать дрова в самые холодные зимние недели, чтобы бедняки не замерзали в своих лачугах.
Он пожертвовал огромную сумму на восстановление приюта для сирот при соборе Святого Мартина.
Люди начали называть его Золотым Элиасом. Когда он проезжал по улицам в своей карете, простые рабочие снимали шляпы, а нищие благословляли его имя. Для них он был не подозрительным выскочкой, а спасителем, посланным небесами.
Но была у этой щедрости и другая сторона. Ганна часто сопровождала его в этих поездках. Она настояла на том, чтобы лично раздавать мелкие монеты своим бывшим «коллегам» у арки Ратуши.
— Видишь их, Элиас? — шептала она, когда они возвращались домой. — Я была одной из них. И каждый раз, когда я кладу золото в их ладони, я чувствую, как наш долг перед Альбрехтом становится чуть легче. Но помни: эти люди любят твое золото, а не тебя. Не станет золота — не станет и любви.
Элиас лишь улыбался, но в глубине души он понимал правоту старухи. Он торопился. Он строил мосты, школы и больницы так быстро, словно хотел оставить после себя город, который выстоит, даже если его собственный мир рассыплется в прах.
Фон Кляйст, наблюдая за этим из окна Ратуши, лишь сильнее сжимал зубы. Благотворительность Элиаса мешала ему нанести удар — тронуть «народного героя» было слишком опасно. Советник понимал: нужно не просто обвинить юношу, нужно дискредитировать его, отобрав то, что делает его неуязвимым — его ларец.
Глава X: Призрак под мостом
Советник фон Кляйст был человеком, который верил, что у каждой крепости есть потайная калитка, а у каждого святого — свой скелет в шкафу. Глядя, как «Золотой Элиас» осыпает город милостями, он не искал в этом добродетели. Он искал трещину.
— Старуха, — размышлял фон Кляйст, вертя в руках донос шпиона. — я, ведь помню её. Она сидела на площади и просила милостыню. И вдруг она разбогатела. Она не выпускает ларец из рук, словно там её собственная жизнь. И она слишком часто возвращается к Ратуше, чтобы смотреть на тех, кто остался в пыли.
Советник решил действовать не мечом, а ложью. Он нашел в портовых трущобах старого пройдоху по имени Ганс Кривой, который когда-то, в прошлой жизни, делил с Ганной корку хлеба под мостом. Гансу дали кошелек серебра и приказали разыграть спектакль, к которому не смогло бы остаться равнодушным ни одно сострадательное сердце.
Однажды вечером, когда Элиас уехал на торжественный ужин Гильдии Судостроителей, к черному входу особняка на Набережной Мастеров приплелся старик. Он был грязен, оборван и кашлял так, словно его легкие были полны речного ила.
— Передайте госпоже Ганне... — хрипел он слугам. — Скажите, что Ганс умирает. Тот самый Ганс, что спас её от зимней стужи десять лет назад. Я пришел не за золотом, а за последним словом...
Ганна, услышав имя из своей прошлой жизни, побледнела. Память о тех временах, когда единственный друг был ценнее всех сокровищ мира, захлестнула её. Несмотря на предупреждения Элиаса никогда не покидать дом без него, она набросила плащ, прижала ларец к груди и вышла в сад, к калитке.
— Ганс? Это ты? — её голос дрожал.
Старик лежал в тени старой ивы. Он выглядел так жалко, что сердце Ганны сжалось.
— Ганна... — прошептал он, протягивая костлявую руку. — Ты теперь в шелках... а я... я умираю в канаве. Помоги мне дойти до лекаря за углом. Я не трону твоего золота... просто поддержи меня.
Ганна заколебалась. Она знала, что должна ждать Элиаса. Но вид умирающего друга был сильнее осторожности. Она помогла старику подняться, чувствуя, как его тяжесть наваливается на неё. Ганс Кривой вел её к темному переулку, якобы в сторону больницы, а Ганна, занятая его хрипами, не заметила, как за их спинами бесшумно закрылись двери кареты без гербов.
Внутри её ждал не лекарь, а фон Кляйст. Старик Ганс мгновенно выпрямился, его кашель чудесным образом прекратился, а в руках советника блеснул пистолет.
— Тише, почтенная дама, — улыбнулся фон Кляйст. — Мы не причиним вам вреда. Нам просто очень любопытно, что же такое тяжелое вы носите в этом старом деревянном ящике. Говорят, это святая реликвия? Или, может быть, доказательство того, что ваш «племянник» — обыкновенный вор?
Ганна прижала ларец к себе так крепко, что костяшки её пальцев побелели. Она поняла: ловушка захлопнулась. Но в её глазах не было страха нищенки. В них была ярость женщины, которая обрела не только богатство, но и достоинство.
— Вы ищете здесь золото, господин советник? — её голос был ледяным. — Но в этом ларце лежит нечто, чего вы никогда не сможете понять. И если вы заставите меня открыть его силой, боюсь, Эдельхафен узнает цену вашей жадности.
Фон Кляйст лишь рассмеялся, подавая знак кучеру. Карета сорвалась с места, унося Ганну прочь от безопасного особняка.
В холодном подвале соляного склада фон Кляйст уже праздновал победу. Ганна сидела на грубом стуле, прижимая ларец к груди.
— Хватит! — взревел советник. Он вырвал ларец из её рук и швырнул его на дубовый стол.
С помощью лома его люди сорвали замок. Крышка отлетела. Внутри, в простой глиняной чаше, лежало золото. Его было так много, что оно переливалось через край.
— Так вот оно! — фон Кляйст схватил чашу и с жадным хохотом перевернул её.
Золото со звоном рассыпалось по столу, монеты раскатывались по грязному полу. Чаша, теперь совершенно пустая, сиротливо стояла на боку.
Глава XI Тревога
Вечер в Гильдии Судостроителей был в самом разгаре. Элиас стоял в центре роскошного зала, окруженный влиятельными «отцами города». Бургомистр как раз поднимал кубок за «самого щедрого мецената Эдельхафена», когда мир для юноши внезапно изменился.
Элиас не услышал крика и не увидел вспышки. Он просто почувствовал, как кошелек на его поясе, секунду назад тяжелый и солидный, вдруг стал легким, словно набитым пухом. Рука юноши непроизвольно легла на кожу — кошелек обмяк. Магия, которая год была его опорой, замерла. Внутри осталось лишь несколько монет, ровно столько, сколько могло уместиться на дне детской ладошки.
— Прошу меня извинить, — прервал он бургомистра на полуслове, бледнея на глазах. — Срочное дело. Жизненно важное.
Не дожидаясь ответа, он бросился к выходу, оставив гостей в полном недоумении. Сердце колотилось в ребра: ларец вскрыт. Ганна в беде.
Когда его карета, летящая на предельной скорости, затормозила у особняка, подозрения подтвердились. Тишина дома была зловещей. Испуганный слуга едва успел рассказать о нищем старике и о том, что Ганна ушла в сад и не вернулась. Элиас нашел у калитки лишь глубокие следы колес и обрывок серого кружева.
— Маркус! — крикнул он помощнику. — Собери всех. Беги в порт, к ночлежкам, к приютам. Скажи, что Ганна в беде. Кто видел карету без гербов — пусть не спускает с неё глаз!
Элиас недооценил мощь своей репутации. Через полчаса у его ворот стоял десятник городской стражи, которому Элиас помог вылечить дочь, и старый фонарщик, знавший каждый закоулок.
— Мы видели её, господин Элиас, — прохрипел фонарщик. — Карета свернула к заброшенному складу у соляных копей. Это земли фон Кляйста.
— Значит, мы идем туда, — отрезал Элиас. — Зовите людей. Всех, кто помнит мой хлеб и мою помощь.
Глава XII: Монолог над пустой чашей
В подвале соляного склада время словно застыло. Ганна сидела на стуле, бледная, но спокойная. Перед ней на дубовом столе лежала пустая глиняная чаша, а вокруг, в пыли и соляной крошке, тускло мерцало золото.
Фон Кляйст медленно обходил стол, похлопывая ладонью по рукояти своего пистолета. Его лицо светилось торжеством человека, который наконец-то поймал за хвост ускользающую истину.
— Ты думала, я не замечу? — начал он, и его голос вкрадчиво зашелестел под сводами. — Ты думала, что в этом городе можно появиться из ниоткуда, сорить золотом, строить приюты и не оставить следа? Я видел сотни таких «благодетелей». У каждого из них была своя тайна: фальшивые векселя, украденные клады или сделки с контрабандистами. Но ты... и твой «племянник»... вы были другими. Слишком чистыми. Слишком удачливыми.
Он остановился перед Ганной и брезгливо кончиком пальца коснулся края глиняной чаши.
— Весь Эдельхафен молится на «Золотого Элиаса». Они верят, что он святой. Но я-то знаю: святые не выкупают верфи за неделю. И теперь, когда я высыпал это золото, я вижу пустоту. Где оно берется, старуха? В какой момент дьявол шепчет вам цифры? Вы ведь обычные фальшивомонетчики, просто ваш монетный двор — это ад.
Ганна молчала, и это бесило советника еще сильнее. Он схватил горсть золота со стола и швырнул его в угол.
— Твое время кончилось! — выкрикнул он, переходя на торжествующий тон. — Завтра на рассвете я представлю этот ларец Совету. Я скажу, что нашел корень порчи, которая отравляет наш город честным, но проклятым золотом. Я конфискую всё: особняк, верфи, счета. Твой Элиас вернется в свои лохмотья, а ты подохнешь в той же канаве, из которой он тебя вытащил. Я победил, потому что закон на стороне тех, кто умеет ждать и наблюдать!
Он набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить свою речь о «чистоте нравов», но в этот момент пол под его ногами мелко задрожал. Снаружи донесся звук, похожий на шум приливной волны — тысячи ног, идущих по мостовой, и сотни голосов, сливающихся в один гул.
— Что это? — фон Кляйст осекся, его рука дрогнула.
— Это не дьявол, господин советник, — тихо ответила Ганна, впервые подняв на него глаза. — Это те самые люди, которых вы называли «чернью». Они пришли за своим хлебом. И за мной.
Двери склада содрогнулись от первого удара тарана. Монолог фон Кляйста был прерван самым бесцеремонным образом: в подвал ворвался свет факелов и яростный крик Элиаса, который был готов на всё, чтобы вернуть свою «тетушку» и свою честь.
Фон Кляйст не заметил, как в этот миг за дверями склада начал нарастать глухой, грозный гул.
Элиас шел впереди живой реки гнева. Сотни людей — мастеровые с факелами, грузчики с рычагами, женщины из приютов — все они двигались к складу. В руках Элиаса не было оружия, но за его спиной стоял весь Эдельхафен, который он строил целый год.
Глава XIII: Крах советника
Гул сотен голосов, доносившийся снаружи, поначалу показался фон Кляйсту шумом ветра в соляных шахтах. Но когда тяжелые дубовые двери склада содрогнулись от удара тарана, советник вздрогнул. Золото, которое он так лихорадочно собирал с пола, выпало из его дрожащих рук.
— Именем вольного города, откройте! — голос десятника стражи перекрыл крики толпы.
Двери рухнули, и в подвал ворвался свет факелов. Впереди шел Элиас, его лицо было бледным и суровым. За ним теснились портовые грузчики и верные люди из приютов. Увидев Ганну, привязанную к стулу, и фон Кляйста, ползающего в пыли среди рассыпанных монет, толпа издала яростный рык.
— Похищение и грабеж под покровом ночи? — Элиас подошел к столу, на котором лежала пустая глиняная чаша. — Так вот как вы служите Эдельхафену, господин советник?
Фон Кляйст, пытаясь сохранить остатки достоинства, поднялся на ноги и указал на ларец.
— Это... это колдовство! Этот юнец черпает золото из пустоты! Я действовал ради безопасности города! Я хотел доказать, что его богатство — дьявольский дар!
Бургомистр и двое старших судей, прибывших по зову Элиаса, подошли к столу. Они заглянули в пустую глиняную чашу, затем посмотрели на рассыпанные по полу монеты.
— И где же колдовство, советник? — холодно спросил бургомистр. — Я вижу чеканное золото Эдельхафена. Я вижу разбитый замок на частном ларце. И я вижу благородную даму, которую вы удерживали силой. Если это — «безопасность», то я — уличный комедиант.
— Но посмотрите! — вопил фон Кляйст, хватая чашу. — Она пуста! Как он мог купить половину города, если у него в ларце лишь эта плошка?
— Мой достаток — дело моих верфей и моих рук, — спокойно ответил Элиас, развязывая путы Ганны. — А то, что в этой чаше лежало золото на милостыню беднякам, которое вы так жадно разбросали по грязи — лишь доказательство вашего падения.
Под улюлюканье толпы фон Кляйста и его подручных увели в цепях. Завтра городские судьи вынесут приговор, который лишит его всех званий и земель.
Элиас бережно поднял пустую. Люди, вошедшие вместе с ним, помогли собрать золото с пола.
— Идем домой, — тихо сказал он.
Когда они вернулись в особняк и двери за ними закрылись, в доме воцарилась тишина. Ганна сидела в своем кресле, всё еще сжимая пустую чашу. Элиас достал из кармана последние три золотых монеты, что оставались в его кошельке.
— Мы победили, Ганна, — сказал он. — Больше никто не посмеет заглянуть в этот ларец. Теперь мы сами пишем законы этого города.
Ганна посмотрела на золото, затем на Элиаса.
— Мы победили фон Кляйста, сынок. Но год еще не кончен. Помни о сроке. Золото — это лишь инструмент, а настоящие стены мы построили сегодня из людей, которые пришли нас спасать.
Элиас кивнул. Он знал: до встречи с Альбрехтом оставалось всего два месяца. И эти два месяца должны были стать самыми важными в его жизни.
Глава XIV: Последний расчет
Два месяца пролетели как один затянувшийся выдох. Элиас работал с неистовством человека, знающего, что солнце может не взойти завтра. Он не просто тратил золото — он завершал превращение тени в твердь.
Он оформил дарственные на приюты и больницы, передал управление верфями надежным мастерам и обеспечил Ганне пожизненный доход, который не зависел от магии. Он выкупил земли вокруг города и передал их в аренду крестьянам на таких условиях, чтобы те могли крепко стоять на ногах. К исходу года «Золотой Элиас» владел половиной Эдельхафена, но его собственные руки были готовы снова стать пустыми.
За неделю до окончания срока Элиас сделал заказ у Томаса, лучшего стеклодува города. 30 разных сосудов из разноцветного стекла. Сосуды вышили изумительно красивыми и причудливыми.
В ночь, когда срок договора истекал, город накрыл густой лазурный туман. Элиас не стал ждать в особняке. Он взял ларец, надел свой старый дорожный кафтан — тот самый, в котором когда-то вошел в город, — и отправился в тот заброшенный дворик.
Альбрехт ждал его. Колдун не изменился: всё тот же плащ цвета грозового неба и ледяной взгляд без зрачков. Но на этот раз он не расставлял склянки. Он сидел на обломке колонны, и его пальцы выбивали дробь по сухому колену.
— Десять!... Ты пришел вовремя, — проскрипел Альбрехт. — И ты пришел не в шелках. Неужели ты всё потерял раньше времени?
Элиас достал чёрный кошелёк и открыл его. Золото сияло так ярко, что туман вокруг начал светиться.
— Я пришел отдать долг, мастер. Вот ваше золото. Оно честное, заработанное хитростью вашего же договора. Но я принес кое-что еще.
Элиас открыл дорожную сумку. Один за другим, он достал 30 стеклянных флаконов. Красные, как рубины, зелёные, как изумруды, синие, как сапфиры, просто прозрачные, сверкающие, как алмазы высокие и низкие, круглые и гранёные.
— В этих флаконах нет «Тени Сомнения». В них — благодарность людей. Здесь молитвы сирот и верность мастеров. Это стоит дороже, чем любая разбитая склянка.
Альбрехт долго смотрел на флаконы, затем на юношу.
— Признайся, Элиас, — в голосе колдуна проскользнуло некое подобие уважения. — Как ты додумался до этого договора? Большинство на твоем месте просто молили бы о пощаде.
Элиас усмехнулся, вспоминая старую книгу, которую когда-то читал ему отец на мельнице.
— Я просто помню сказку Вильгельма Гауфа про одного парня из Шварцвальда, Петера Мунка. Тот попросил у Стеклянного Человечка, чтобы у него в кармане было всегда столько же денег, сколько у богача Иезекииля. А потом по глупости сел с этим богачом играть в кости и всё проиграл — ведь когда карман Иезекииля опустел после его проигрыша, исчезли деньги и у Петера.
Элиас посмотрел на лазурные тени дворика.
— Я понял, что опасно зависеть от богатого, азартного или сильного. Поэтому я выбрал ту, кому нечего терять. Ганна не ходит в игорные дома и не строит верфи. Она просто сидит и ждет милости. Пока я сам наполнял её чашу, я был в безопасности. Я просто перевернул старую историю Гауфа наизнанку, мастер. Я сделал своим «Иезекиилем» ту, которую никто не захочет разорить.
Альбрехт расхохотался — сухим, трескучим смехом, от которого задрожали остатки стен.
— Ты перехитрил не только проклятие, но и человеческую глупость, на которую я так рассчитывал! Ты использовал чужую беду как якорь, чтобы тебя не унесло в океан жадности.
Колдун щелкнул пальцами. В тот же миг Элиас почувствовал, как невидимая нить, связывавшая его сердце с Ратушной площадью, лопнула. Кошелек на его поясе мгновенно стал легким и пустым. Магия отражения растаяла навсегда.
— Твой год окончен, — произнес Альбрехт, растворяясь в лазурном дыму вместе с ларцом. — Ступай. Ты больше не отражение чужой нужды. Ты — сам по себе.
Эпилог: Настоящее золото
Прошло десять лет. Эдельхафен изменился до неузнаваемости. Набережная Мастеров процветала, а в порту больше не было голодных оборванцев. Город помнил «Золотого Элиаса», хотя сам он давно перестал сорить деньгами.
В саду большого особняка у реки, под сенью старой липы, стоял стол. За ним сидел Элиас — теперь уже солидный мужчина с добрыми морщинками у глаз. Рядом с ним его жена Клара разливала чай по фарфоровым чашкам.
Ганна сидела в глубоком кресле, укрыв ноги меховым пледом. Она больше не была нищенкой, но свою старую глиняную чашу сохранила. Теперь она стояла на каминной полке в её комнате, и в ней всегда лежали свежие цветы.
— Расскажи сказку, бабушка Ганна! — просили маленькие дети Элиаса.
И Ганна рассказывала. Она не говорила о золоте. Она рассказывала о том, что самая большая магия в мире — это не та, что копирует монеты, а та, что заставляет одного человека заметить другого в тени Ратуши.
Элиас слушал её голос и улыбался. У него больше не было волшебного кошелька. Но у него был город, который он построил, и мирная совесть. А это, как он теперь точно знал, и было самым настоящим золотом, которое не под силу отнять ни одному колдуну.
Кирьят-Экрон 02.02.2026