Пyмяyx**
19.02.2026, 16:23
https://i.ibb.co/qMMPKCGK/image.png
Аркадий считал, что люди, жалующиеся на жару, — это еретики, заслуживающие как минимум лишения гражданских прав. Для него идеальная температура начиналась там, где у остальных плавились подошвы кроссовок.
Его утро начиналось не с кофе. Оно начиналось с ритуала приветствия Светила. Аркадий выходил на крыльцо своего дома, подставляя лицо безжалостному июльскому ультрафиолету, и втягивал носом раскалённый воздух, пахнущий пылью и цветущей липой.
— Здравствуй, золото моё! — шептал он, щурясь до морщинок.
Весь его участок был гимном торжествующей жизни. Пока соседи прятались за плотными шторами, спасаясь кондиционерами, Аркадий жил на улице. Его быт превратился в бесконечный, липкий от арбузного сока перформанс:
Завтрак: Гора персиков, над которыми кружили осы. Аркадий благосклонно позволял им садиться на свои пальцы — ведь они тоже были частью этого великого праздника.
Досуг: Бассейн, вода в котором напоминала тёплый суп. Он мог часами лежать на надувном матрасе в форме гигантского лимона, глядя в безупречно синюю бездну неба, где не было ни единого намёка на предательское облако.
Спорт: Бег по самому пеклу. Когда пот заливал глаза, Аркадий лишь смеялся. Это была не влага, это был «конденсат счастья».
Он обожал всё, что связано с этим сезоном. Хруст песка на зубах после пляжа? Великолепный пилинг! Бессонные ночи из-за стрекота цикад? Лучшая в мире симфония! Даже ожог на плече, который уже начал зловеще шелушиться, Аркадий воспринимал как священную печать, знак того, что Лето приняло его в свои объятия.
— Посмотрите на этот мир! — кричал он через забор соседу, который уныло косил траву. — Это же чистый изумруд! Каждая травинка пьёт свет! Вы чувствуете, как время остановилось?
Сосед кивал, вытирая пот, и спешил скрыться в тени дома. Аркадий лишь сочувственно улыбался. Он знал секрет: если очень сильно любить этот момент, если раствориться в этом мареве, то зной никогда не кончится. В его календаре было тридцать второе августа, тридцать третье... и так до бесконечности.
Мир был сочным, сахарным и абсолютно зелёным. И Аркадий был уверен: так будет всегда. Потому что по-другому просто незачем.
***
Первый лист упал тридцать первого августа в 14:15. Аркадий в этот момент как раз доедал четвертый за день ломтик дыни. Желтая, сухая кривая корябка приземлилась прямо в центр его безупречного бассейна.
Аркадий замер. Кусочек дыни застрял в горле. Он осторожно, кончиками пальцев, выловил лист.
— Заблудился, бедняга? — прошептал он, натянуто улыбаясь. — Раньше времени выцвел? Ничего, сейчас мы тебя подлечим.
Он достал из гаража тюбик суперклея и баночку гуаши «Зеленая травяная». Спустя пять минут лист, густо пахнущий химией, был надежно приклеен обратно к ветке березы. Аркадий удовлетворенно кивнул. Гармония была восстановлена.
Но на следующее утро случилось страшное.
Проснувшись, Аркадий почувствовал на коже не привычное ласковое пекло, а... прохладу. Легкий, издевательский ветерок шевельнул занавеску. Термометр за окном показывал кощунственные +18°C.
— Техническая неполадка, — бодро произнес Аркадий в пустоту спальни. Его зрачки слегка расширились.
Он выскочил во двор. На газоне лежало уже десятка два листьев. Они нагло желтели, напоминая пятна гнили на теле любимой женщины. Аркадий не стал тратить время на завтрак. Он вытащил из кладовки два масляных обогревателя и старый тепловентилятор. Протянув через всё крыльцо бесконечную гирлянду удлинителей, он включил приборы на полную мощность, направив их сопла на ближайшую клумбу.
— Грейтесь, милые! — причитал он, поглаживая вянущие бархатцы. — Я не дам вам замерзнуть. Это просто облако мимо проходило, сейчас всё наладится!
В обед из-за забора показалась голова соседа, Иваныча. Иваныч был в куртке-ветровке.
— Аркаш, ты чего это? Обогреватели на улице? Счёт за свет видел? Осень же, брат, пора копать картошку.
Аркадий медленно повернул голову. Его лицо, обычно сияющее, теперь напоминало маску из обожженной глины.
— Какая «осень», Иваныч? — голос Аркадия сорвался на высокий регистр. — Это слово — депрессивная выдумка слабаков. Посмотри на небо! Оно синее? Синее! Значит, лето продолжается. Просто нужно немного помочь атмосфере. А картошку твою... ее в землю закапывают, когда жизнь умирает. А у нас тут — триумф вечного полдня!
К вечеру Аркадий понял, что обогревателей мало. Он притащил мощный строительный фен и начал методично «просушивать» березу, выдувая горячий воздух в гущу кроны.
В небе послышалось характерное курлыканье. Клин птиц, выстроившись идеальным углом, направлялся на юг. Аркадий бросил фен, схватил мегафон, который хранил для пляжных вечеринок, и заорал в небо:
— А НУ НАЗАД! ОШИБКА НАВИГАЦИИ! РАЗВОРАЧИВАЙТЕСЬ, ДУРЫ! ЗДЕСЬ ТЕПЛО! Я ВКЛЮЧИЛ ОБОГРЕВ!
Птицы не послушались. Аркадий проводил их ненавидящим взглядом.
— Предатели, — прошипел он. — Ну и летите. Останутся только верные.
Он вернулся к березе. Его руки были испачканы в зеленой гуаши, а из кармана торчал садовый степлер. Предстояла долгая ночь. Нужно было приделать к веткам всё то, что посмело упасть.
***
К середине сентября природа перешла в массированное наступление, и Аркадий почувствовал себя генералом окружённой, но не сдавшейся армии.
Двор Аркадия теперь напоминал зону техногенной катастрофы. Повсюду змеились оранжевые удлинители, питающие армию калориферов. Счётчик в прихожей вращался с такой скоростью, что, казалось, вот-вот преодолеет звуковой барьер и улетит в космос.
Но Аркадия это не волновало. Его волновал Цвет.
Мир вокруг неумолимо рыжел. Это было похоже на гангрену. Каждое утро Аркадий выходил на «обход» с ведром фасадной краски оттенка «Сочный луг». Он красил всё: пожухлую траву, побуревшие хосты и даже камни, чтобы они не выглядели такими холодными и «осенними».
— Аркаш, ты что, газон красишь? — Иваныч стоял у забора, кутаясь в шерстяной жилет. Над его ртом при каждом выдохе поднималось предательское белое облачко пара.
Аркадий замер с кистью в руке. Его лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели на фоне испачканных зеленью щёк.
— Это не краска, Иваныч. Это витаминная подкормка с пигментом радости, — просипел он сорванным от криков на птиц голосом. — А ты... зачем ты надел это? Сними немедленно!
— Что снять? Жилетку? Так плюс пять на улице, Аркаш. Заморозки обещали.
— Ложь! — взвизгнул Аркадий, швырнув кисть в ведро. — Заморозки бывают только в головах у пессимистов! Если ты наденешь шорты и выйдешь загорать, атмосфера поймет, что проиграла! Мы должны создать критическую массу летнего настроения!
Аркадий выскочил на середину улицы. На нём были те самые лимонные плавки, в которых он триумфально дрейфовал по бассейну в июле. Его кожа покрылась крупными пупырышками «гусиной кожи», а губы приобрели нежно-голубой оттенок, но он стоял гордо, расправив плечи.
— Соседи! Люди! — орал он в мегафон, обходя дома. — Выходите! Включайте фены! Выносите утюги! Если мы все вместе направим тепло в небо, мы прожжём эту серую пелену! Осень — это психологический вирус! Не поддавайтесь! Снимайте куртки, это капитуляция!
Из окон выглядывали бледные лица. Кто-то крутил пальцем у виска. Кто-то вызывающе плотнее закрывал форточку.
Последней каплей стал первый мокрый снег, робко посыпавшийся с неба в конце октября. Для Аркадия это было сродни ядерной бомбардировке. Он выбежал во двор с садовым пылесосом, переключенным на выдув, и пытался перехватить снежинки в воздухе, пока те не коснулись его священной «зелёной» земли.
— Не сметь! — рыдал он, размахивая трубой пылесоса. — Я не разрешал! Лето официально продлено моим указом!
Когда приехала бригада в белых халатах, вызванная сердобольным Иванычем, Аркадий как раз пытался приклеить скотчем пластиковые персики к голой ветке яблони. Он отбивался яростно, крича, что они — «агенты ноября» и «министерство вечной слякоти».
Его увозили в тёплой машине, а он прижимался лбом к стеклу и шептал:
— Ничего... я вернусь. Я принесу вам солнце. Вы ещё попляшете у меня... в сандалиях... на босу ногу...
Белые коридоры больницы Аркадий воспринял как личное оскорбление. Этот цвет слишком напоминал ему снег, туман и прочую октябрьскую мерзость. Его поместили в палату №12, где пахло хлоркой и безысходностью.
Аркадий сидел на кровати, поджав босые ноги (носки он отвергал как символ капитуляции перед холодом), и с ненавистью смотрел в окно. Там, за стеклом, догорал серый ноябрь. Деревья стояли голыми и постыдными, как общипанные куры.
— Похоронная процессия, — прошипел Аркадий. — Ничего, я еще достану кипятильник. Я их всех отогрею...
— Не советую, — раздался спокойный, даже какой-то хрустящий голос с соседней койки. — Лишняя трата энергии.
Аркадий обернулся. Его соседом был сухопарый старик с абсолютно седыми, зачесанными назад волосами и глазами цвета арктического льда. Старик был одет в казенную пижаму, но умудрялся выглядеть в ней так, будто на нем наглухо застегнутый фрак.
— Вы кто еще такой? — буркнул Аркадий. — Из министерства осадков?
— Меня зовут Валентин Петрович, — представился старик, изящно поправив воображаемое пенсне. — И я здесь по той же причине, что и вы. По причине тотального непонимания окружающими законов прекрасного.
Аркадий прищурился.
— Вы тоже считаете, что лето должно длиться вечно? Что солнце — это единственный законный монарх?
Валентин Петрович издал короткий, сухой смешок, похожий на хруст наста под сапогом.
— Лето? Это вульгарное, потное недоразумение? О нет, молодой человек. Моя страсть — Кристаллы. Чистота. Абсолютный ноль. Я — Хранитель Зимы.
Аркадий отпрянул, словно от гадюки.
— Зимы?! Вы один из тех, кто призывает этот белый саван на живую землю?
— Я тот, кто пытался спасти её от гниения! — Валентин Петрович подался вперед, его глаза фанатично блеснули. — Вы не представляете, какая это была битва в марте. Когда это жёлтое чудовище — ваше солнце — начало лизать мои сугробы. Я выносил на улицу все зонты из дома! Я выстраивал над ними баррикады из пенопласта, чтобы ни один луч не коснулся девственной белизны!
Он задыхался от возмущения.
— Я купил тридцать морозильных камер, вынимал из них лед и раскладывал по саду, чтобы поддержать температурный баланс. Я умолял соседей не выходить на улицу — их дыхание слишком теплое! Оно разрушает структуру снежинок! А когда они начали пускать кораблики по лужам... о, это было кощунство. Я пытался зацементировать ручьи!
Аркадий смотрел на него с ужасом и... странным чувством узнавания.
— И вас тоже... за это? — он кивнул на решетки на окнах.
— Да, — вздохнул Валентин Петрович. — Общество не готово к радикальной эстетике. Они вызвали санитаров, когда я пытался обложить холодильными элементами местную школу, чтобы дети не слишком активно радовались капели.
Наступила тишина. Два «хранителя» сидели друг напротив друга: один мечтал о вечном пекле и липком арбузном соке, другой — о безмолвной ледяной пустыне и инее на ресницах.
За окном пошел первый настоящий снегопад. Крупные хлопья медленно опускались на подоконник.
Аркадий вздрогнул и вжался в стену:
— Началось... Белая смерть...
Валентин Петрович, напротив, расплылся в блаженной улыбке и прижался лбом к холодному стеклу.
— Смотрите... какая геометрия... какая тишина... Наконец-то порядок.
Аркадий посмотрел на него, потом на снег, потом на свои посиневшие от больничного сквозняка ноги. Его лицо исказилось.
— Порядок?! Это хаос! Это пустота! Слушай, старик... — он схватил Валентина Петровича за рукав пижамы. — У меня в тумбочке есть зажигалка. Если мы объединим усилия... если мы найдем здесь котельную...
Валентин Петрович брезгливо отстранился.
— Сгиньте, поджигатель. Вы пахнете кремом от загара. А я жду медсестру — она обещала принести мне лед для компресса. Я собираюсь сохранить его до апреля в термосе. Это будет семя моей будущей империи...
Они сидели в одной палате — два полюса, две крайности. И за окном, абсолютно равнодушная к их войне, медленно и неотвратимо наступала зима, чтобы через три месяца так же равнодушно уступить место весне.
После того как Аркадий попытался использовать зубную щётку Валентина Петровича в качестве кипятильника, чтобы «создать в палате зону тропического фронта», а тот в ответ обложил кровать Аркадия пакетами с замороженным минтаем, украденными с кухни, администрация приняла волевое решение. Развести.
***
Аркадия перевели в палату к Петру Степановичу. Петр Степанович не считал себя Наполеоном. Он считал себя Растением.
— Тише, юноша, — прошептал он, когда Аркадий ввалился в палату, размахивая полотенцем как веером. — Не колебите эфир. Я прохожу стадию фотосинтеза.
Петр Степанович целыми днями стоял у окна, задрав подбородок к лампам дневного света, и требовал, чтобы его поливали из лейки дважды в день.
Для Аркадия это был идеальный слушатель. Теперь он часами читал Петру Степановичу лекции о пользе ультрафиолета.
— Мы расцветём! — вдохновенно орал Аркадий, втирая солнцезащитный крем в лысину соседа. — Мы превратим этот бетонный мешок в джунгли!
— Только не обрезайте мне побеги, — кротко отвечал Степаныч, имея в виду свои нестриженые ногти. — И подсыпьте в суп чернозёма.
Валентина Петровича подселили к Илье Ильичу. Илья Ильич был адептом теории Тепловой смерти Вселенной. Он лежал под тремя одеялами, не двигаясь часами, чтобы «не производить лишнего трения и не перегревать пространство».
— Коллега, — поприветствовал его Валентин Петрович, оценив ледяной уют палаты. — Я вижу, вы тоже цените статику.
— Движение — это энтропия, — прохрипел Илья Ильич из-под одеяла. — Каждый ваш шаг приближает нас к глобальному потеплению. Замрите. Станьте льдом.
Валентин Петрович был в восторге. Он нашёл соратника, который не просто любил зиму, а стремился превратить весь мир в неподвижный кристалл. Они часами молчали, соревнуясь, у кого дыхание тише, чтобы не потревожить идеальный, стерильный холод палаты.
Главврач, проходя мимо палат, удовлетворённо кивнул:
— Смотрите-ка, прижились. Один окучивает кактус, другой косплеит айсберг. Главное — не давать им встречаться в коридоре. А то опять начнется: один требует включить кондиционер на «турбо-лёд», а другой пытается развести костёр из больничных уток.
Мораль: Даже в самом глубоком безумии важнее всего найти того, кто разделяет твой температурный режим.
Кирьят-Экрон 19.02.2026
Аркадий считал, что люди, жалующиеся на жару, — это еретики, заслуживающие как минимум лишения гражданских прав. Для него идеальная температура начиналась там, где у остальных плавились подошвы кроссовок.
Его утро начиналось не с кофе. Оно начиналось с ритуала приветствия Светила. Аркадий выходил на крыльцо своего дома, подставляя лицо безжалостному июльскому ультрафиолету, и втягивал носом раскалённый воздух, пахнущий пылью и цветущей липой.
— Здравствуй, золото моё! — шептал он, щурясь до морщинок.
Весь его участок был гимном торжествующей жизни. Пока соседи прятались за плотными шторами, спасаясь кондиционерами, Аркадий жил на улице. Его быт превратился в бесконечный, липкий от арбузного сока перформанс:
Завтрак: Гора персиков, над которыми кружили осы. Аркадий благосклонно позволял им садиться на свои пальцы — ведь они тоже были частью этого великого праздника.
Досуг: Бассейн, вода в котором напоминала тёплый суп. Он мог часами лежать на надувном матрасе в форме гигантского лимона, глядя в безупречно синюю бездну неба, где не было ни единого намёка на предательское облако.
Спорт: Бег по самому пеклу. Когда пот заливал глаза, Аркадий лишь смеялся. Это была не влага, это был «конденсат счастья».
Он обожал всё, что связано с этим сезоном. Хруст песка на зубах после пляжа? Великолепный пилинг! Бессонные ночи из-за стрекота цикад? Лучшая в мире симфония! Даже ожог на плече, который уже начал зловеще шелушиться, Аркадий воспринимал как священную печать, знак того, что Лето приняло его в свои объятия.
— Посмотрите на этот мир! — кричал он через забор соседу, который уныло косил траву. — Это же чистый изумруд! Каждая травинка пьёт свет! Вы чувствуете, как время остановилось?
Сосед кивал, вытирая пот, и спешил скрыться в тени дома. Аркадий лишь сочувственно улыбался. Он знал секрет: если очень сильно любить этот момент, если раствориться в этом мареве, то зной никогда не кончится. В его календаре было тридцать второе августа, тридцать третье... и так до бесконечности.
Мир был сочным, сахарным и абсолютно зелёным. И Аркадий был уверен: так будет всегда. Потому что по-другому просто незачем.
***
Первый лист упал тридцать первого августа в 14:15. Аркадий в этот момент как раз доедал четвертый за день ломтик дыни. Желтая, сухая кривая корябка приземлилась прямо в центр его безупречного бассейна.
Аркадий замер. Кусочек дыни застрял в горле. Он осторожно, кончиками пальцев, выловил лист.
— Заблудился, бедняга? — прошептал он, натянуто улыбаясь. — Раньше времени выцвел? Ничего, сейчас мы тебя подлечим.
Он достал из гаража тюбик суперклея и баночку гуаши «Зеленая травяная». Спустя пять минут лист, густо пахнущий химией, был надежно приклеен обратно к ветке березы. Аркадий удовлетворенно кивнул. Гармония была восстановлена.
Но на следующее утро случилось страшное.
Проснувшись, Аркадий почувствовал на коже не привычное ласковое пекло, а... прохладу. Легкий, издевательский ветерок шевельнул занавеску. Термометр за окном показывал кощунственные +18°C.
— Техническая неполадка, — бодро произнес Аркадий в пустоту спальни. Его зрачки слегка расширились.
Он выскочил во двор. На газоне лежало уже десятка два листьев. Они нагло желтели, напоминая пятна гнили на теле любимой женщины. Аркадий не стал тратить время на завтрак. Он вытащил из кладовки два масляных обогревателя и старый тепловентилятор. Протянув через всё крыльцо бесконечную гирлянду удлинителей, он включил приборы на полную мощность, направив их сопла на ближайшую клумбу.
— Грейтесь, милые! — причитал он, поглаживая вянущие бархатцы. — Я не дам вам замерзнуть. Это просто облако мимо проходило, сейчас всё наладится!
В обед из-за забора показалась голова соседа, Иваныча. Иваныч был в куртке-ветровке.
— Аркаш, ты чего это? Обогреватели на улице? Счёт за свет видел? Осень же, брат, пора копать картошку.
Аркадий медленно повернул голову. Его лицо, обычно сияющее, теперь напоминало маску из обожженной глины.
— Какая «осень», Иваныч? — голос Аркадия сорвался на высокий регистр. — Это слово — депрессивная выдумка слабаков. Посмотри на небо! Оно синее? Синее! Значит, лето продолжается. Просто нужно немного помочь атмосфере. А картошку твою... ее в землю закапывают, когда жизнь умирает. А у нас тут — триумф вечного полдня!
К вечеру Аркадий понял, что обогревателей мало. Он притащил мощный строительный фен и начал методично «просушивать» березу, выдувая горячий воздух в гущу кроны.
В небе послышалось характерное курлыканье. Клин птиц, выстроившись идеальным углом, направлялся на юг. Аркадий бросил фен, схватил мегафон, который хранил для пляжных вечеринок, и заорал в небо:
— А НУ НАЗАД! ОШИБКА НАВИГАЦИИ! РАЗВОРАЧИВАЙТЕСЬ, ДУРЫ! ЗДЕСЬ ТЕПЛО! Я ВКЛЮЧИЛ ОБОГРЕВ!
Птицы не послушались. Аркадий проводил их ненавидящим взглядом.
— Предатели, — прошипел он. — Ну и летите. Останутся только верные.
Он вернулся к березе. Его руки были испачканы в зеленой гуаши, а из кармана торчал садовый степлер. Предстояла долгая ночь. Нужно было приделать к веткам всё то, что посмело упасть.
***
К середине сентября природа перешла в массированное наступление, и Аркадий почувствовал себя генералом окружённой, но не сдавшейся армии.
Двор Аркадия теперь напоминал зону техногенной катастрофы. Повсюду змеились оранжевые удлинители, питающие армию калориферов. Счётчик в прихожей вращался с такой скоростью, что, казалось, вот-вот преодолеет звуковой барьер и улетит в космос.
Но Аркадия это не волновало. Его волновал Цвет.
Мир вокруг неумолимо рыжел. Это было похоже на гангрену. Каждое утро Аркадий выходил на «обход» с ведром фасадной краски оттенка «Сочный луг». Он красил всё: пожухлую траву, побуревшие хосты и даже камни, чтобы они не выглядели такими холодными и «осенними».
— Аркаш, ты что, газон красишь? — Иваныч стоял у забора, кутаясь в шерстяной жилет. Над его ртом при каждом выдохе поднималось предательское белое облачко пара.
Аркадий замер с кистью в руке. Его лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели на фоне испачканных зеленью щёк.
— Это не краска, Иваныч. Это витаминная подкормка с пигментом радости, — просипел он сорванным от криков на птиц голосом. — А ты... зачем ты надел это? Сними немедленно!
— Что снять? Жилетку? Так плюс пять на улице, Аркаш. Заморозки обещали.
— Ложь! — взвизгнул Аркадий, швырнув кисть в ведро. — Заморозки бывают только в головах у пессимистов! Если ты наденешь шорты и выйдешь загорать, атмосфера поймет, что проиграла! Мы должны создать критическую массу летнего настроения!
Аркадий выскочил на середину улицы. На нём были те самые лимонные плавки, в которых он триумфально дрейфовал по бассейну в июле. Его кожа покрылась крупными пупырышками «гусиной кожи», а губы приобрели нежно-голубой оттенок, но он стоял гордо, расправив плечи.
— Соседи! Люди! — орал он в мегафон, обходя дома. — Выходите! Включайте фены! Выносите утюги! Если мы все вместе направим тепло в небо, мы прожжём эту серую пелену! Осень — это психологический вирус! Не поддавайтесь! Снимайте куртки, это капитуляция!
Из окон выглядывали бледные лица. Кто-то крутил пальцем у виска. Кто-то вызывающе плотнее закрывал форточку.
Последней каплей стал первый мокрый снег, робко посыпавшийся с неба в конце октября. Для Аркадия это было сродни ядерной бомбардировке. Он выбежал во двор с садовым пылесосом, переключенным на выдув, и пытался перехватить снежинки в воздухе, пока те не коснулись его священной «зелёной» земли.
— Не сметь! — рыдал он, размахивая трубой пылесоса. — Я не разрешал! Лето официально продлено моим указом!
Когда приехала бригада в белых халатах, вызванная сердобольным Иванычем, Аркадий как раз пытался приклеить скотчем пластиковые персики к голой ветке яблони. Он отбивался яростно, крича, что они — «агенты ноября» и «министерство вечной слякоти».
Его увозили в тёплой машине, а он прижимался лбом к стеклу и шептал:
— Ничего... я вернусь. Я принесу вам солнце. Вы ещё попляшете у меня... в сандалиях... на босу ногу...
Белые коридоры больницы Аркадий воспринял как личное оскорбление. Этот цвет слишком напоминал ему снег, туман и прочую октябрьскую мерзость. Его поместили в палату №12, где пахло хлоркой и безысходностью.
Аркадий сидел на кровати, поджав босые ноги (носки он отвергал как символ капитуляции перед холодом), и с ненавистью смотрел в окно. Там, за стеклом, догорал серый ноябрь. Деревья стояли голыми и постыдными, как общипанные куры.
— Похоронная процессия, — прошипел Аркадий. — Ничего, я еще достану кипятильник. Я их всех отогрею...
— Не советую, — раздался спокойный, даже какой-то хрустящий голос с соседней койки. — Лишняя трата энергии.
Аркадий обернулся. Его соседом был сухопарый старик с абсолютно седыми, зачесанными назад волосами и глазами цвета арктического льда. Старик был одет в казенную пижаму, но умудрялся выглядеть в ней так, будто на нем наглухо застегнутый фрак.
— Вы кто еще такой? — буркнул Аркадий. — Из министерства осадков?
— Меня зовут Валентин Петрович, — представился старик, изящно поправив воображаемое пенсне. — И я здесь по той же причине, что и вы. По причине тотального непонимания окружающими законов прекрасного.
Аркадий прищурился.
— Вы тоже считаете, что лето должно длиться вечно? Что солнце — это единственный законный монарх?
Валентин Петрович издал короткий, сухой смешок, похожий на хруст наста под сапогом.
— Лето? Это вульгарное, потное недоразумение? О нет, молодой человек. Моя страсть — Кристаллы. Чистота. Абсолютный ноль. Я — Хранитель Зимы.
Аркадий отпрянул, словно от гадюки.
— Зимы?! Вы один из тех, кто призывает этот белый саван на живую землю?
— Я тот, кто пытался спасти её от гниения! — Валентин Петрович подался вперед, его глаза фанатично блеснули. — Вы не представляете, какая это была битва в марте. Когда это жёлтое чудовище — ваше солнце — начало лизать мои сугробы. Я выносил на улицу все зонты из дома! Я выстраивал над ними баррикады из пенопласта, чтобы ни один луч не коснулся девственной белизны!
Он задыхался от возмущения.
— Я купил тридцать морозильных камер, вынимал из них лед и раскладывал по саду, чтобы поддержать температурный баланс. Я умолял соседей не выходить на улицу — их дыхание слишком теплое! Оно разрушает структуру снежинок! А когда они начали пускать кораблики по лужам... о, это было кощунство. Я пытался зацементировать ручьи!
Аркадий смотрел на него с ужасом и... странным чувством узнавания.
— И вас тоже... за это? — он кивнул на решетки на окнах.
— Да, — вздохнул Валентин Петрович. — Общество не готово к радикальной эстетике. Они вызвали санитаров, когда я пытался обложить холодильными элементами местную школу, чтобы дети не слишком активно радовались капели.
Наступила тишина. Два «хранителя» сидели друг напротив друга: один мечтал о вечном пекле и липком арбузном соке, другой — о безмолвной ледяной пустыне и инее на ресницах.
За окном пошел первый настоящий снегопад. Крупные хлопья медленно опускались на подоконник.
Аркадий вздрогнул и вжался в стену:
— Началось... Белая смерть...
Валентин Петрович, напротив, расплылся в блаженной улыбке и прижался лбом к холодному стеклу.
— Смотрите... какая геометрия... какая тишина... Наконец-то порядок.
Аркадий посмотрел на него, потом на снег, потом на свои посиневшие от больничного сквозняка ноги. Его лицо исказилось.
— Порядок?! Это хаос! Это пустота! Слушай, старик... — он схватил Валентина Петровича за рукав пижамы. — У меня в тумбочке есть зажигалка. Если мы объединим усилия... если мы найдем здесь котельную...
Валентин Петрович брезгливо отстранился.
— Сгиньте, поджигатель. Вы пахнете кремом от загара. А я жду медсестру — она обещала принести мне лед для компресса. Я собираюсь сохранить его до апреля в термосе. Это будет семя моей будущей империи...
Они сидели в одной палате — два полюса, две крайности. И за окном, абсолютно равнодушная к их войне, медленно и неотвратимо наступала зима, чтобы через три месяца так же равнодушно уступить место весне.
После того как Аркадий попытался использовать зубную щётку Валентина Петровича в качестве кипятильника, чтобы «создать в палате зону тропического фронта», а тот в ответ обложил кровать Аркадия пакетами с замороженным минтаем, украденными с кухни, администрация приняла волевое решение. Развести.
***
Аркадия перевели в палату к Петру Степановичу. Петр Степанович не считал себя Наполеоном. Он считал себя Растением.
— Тише, юноша, — прошептал он, когда Аркадий ввалился в палату, размахивая полотенцем как веером. — Не колебите эфир. Я прохожу стадию фотосинтеза.
Петр Степанович целыми днями стоял у окна, задрав подбородок к лампам дневного света, и требовал, чтобы его поливали из лейки дважды в день.
Для Аркадия это был идеальный слушатель. Теперь он часами читал Петру Степановичу лекции о пользе ультрафиолета.
— Мы расцветём! — вдохновенно орал Аркадий, втирая солнцезащитный крем в лысину соседа. — Мы превратим этот бетонный мешок в джунгли!
— Только не обрезайте мне побеги, — кротко отвечал Степаныч, имея в виду свои нестриженые ногти. — И подсыпьте в суп чернозёма.
Валентина Петровича подселили к Илье Ильичу. Илья Ильич был адептом теории Тепловой смерти Вселенной. Он лежал под тремя одеялами, не двигаясь часами, чтобы «не производить лишнего трения и не перегревать пространство».
— Коллега, — поприветствовал его Валентин Петрович, оценив ледяной уют палаты. — Я вижу, вы тоже цените статику.
— Движение — это энтропия, — прохрипел Илья Ильич из-под одеяла. — Каждый ваш шаг приближает нас к глобальному потеплению. Замрите. Станьте льдом.
Валентин Петрович был в восторге. Он нашёл соратника, который не просто любил зиму, а стремился превратить весь мир в неподвижный кристалл. Они часами молчали, соревнуясь, у кого дыхание тише, чтобы не потревожить идеальный, стерильный холод палаты.
Главврач, проходя мимо палат, удовлетворённо кивнул:
— Смотрите-ка, прижились. Один окучивает кактус, другой косплеит айсберг. Главное — не давать им встречаться в коридоре. А то опять начнется: один требует включить кондиционер на «турбо-лёд», а другой пытается развести костёр из больничных уток.
Мораль: Даже в самом глубоком безумии важнее всего найти того, кто разделяет твой температурный режим.
Кирьят-Экрон 19.02.2026