Альбом

Рассказ, который я не писал

Я не писал этот рассказ. Ну так получилось, что с моей подачей его написала нейросеть. Это случайно получилось. Ну, что же теперь делать, раз он есть?
Я задумал написать в другой рассказ, «Ляля».
Рассказы я пишу сам, а вот рисовать не умею. И часто иллюстрации к своим рассказам рисует нейросеть. И в этот раз я дал задание нейросети. И вот какой промт я написал:
«Аэропорт «Пулково». Ночь. Женщина лет 60 звонит по телефону. Только что она плакала. Тушь потекла.»
Но я забыл написать, что прошу всего-то-на-всего рисунок. А нейросеть восприняла это как просьбу написать рассказ и начала сочинять. Я ничего не делал. Только, когда она предлагала мне три варианта дальнейшего развития событий, я выбирал один из них. И ещё сделал 3-4 мелкие правки. Ну, вот, посмотрите, что получилось!
С юридической точки зрения, контент, создан нейросетью, принадлежит Тому, кто написал Промт. То есть, по закону это мой рассказ. Но, я честно признаюсь, что моих усилий здесь от силы 1%, остальное нейросеть.
Итак

Альбом
https://i.ibb.co/1ktCq9j/Gemini-Gene...h4te0ch4te.png
Синий полумрак терминала «Пулково». Ночь здесь кажется гуще из-за высоких потолков и эха, которое дробится о гранитный пол. Людей мало: редкие пассажиры поздних рейсов в Среднюю Азию или на Дальний Восток дремлют на металлических сиденьях, уткнувшись в воротники курток.
В стороне, у панорамного окна, за которым мигают огни взлетно-посадочной полосы, стоит женщина. Ей около шестидесяти. На ней добротное, но сейчас как-то нелепо расстегнутое пальто. В одной руке — зажатый бумажный платок, в другой — смартфон.
Она только что плакала — долго, навзрыд, той самой бессильной обидой, которая накрывает в дороге. Черные дорожки туши прорезали морщинки у глаз и застыли некрасивыми пятнами на щеках. Она не вытирает их, ей сейчас всё равно.
— Да, я... я жду, — голос хриплый, надтреснутый. — Да, рейс задержали, говорят, туман.
Она замолкает, слушая голос в трубке. Свободной рукой она нервно теребит край шарфа.
— Коля, не начинай, — она вдруг зажмуривается, и новая слеза, прозрачная, прокладывает путь прямо через черное пятно туши. — Я же не могла не поехать. Как я могла остаться? Ты же сам понимаешь... Да, вещи со мной.
Она поворачивается к стеклу. В отражении она видит себя — постаревшую, растрепанную, с этим «боевым окрасом» Пьеро. Она делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в плечах.
— Я позвоню, когда приземлимся. Не ложись, если сможешь... Хотя нет, ложись. Спи. Я справлюсь.
Елена Сергеевна летит не в отпуск и не в командировку. В её сумке — только самое необходимое, собранное за пятнадцать минут, и старый фотоальбом, который не влез в чемодан, и она несет его в руках, как щит.
Два часа назад ей позвонили из родного города, откуда она уехала тридцать лет назад, пообещав никогда не возвращаться.
– Лена, мама плоха. Врачи говорят — счет на часы. Она тебя звала.
Эта женщина, которая всю жизнь строила из себя «железную леди» в Петербурге, сорвалась в ночь, бросив всё. Слезы в аэропорту — это не только страх потери, но и тяжесть старых обид, которые внезапно стали никчемными перед лицом финала.
Елена Сергеевна отошла от окна и села за столик в круглосуточной кофейне. Перед ней — нетронутый пластиковый стакан с «американо». Она пытается оттереть тушь салфеткой, смоченной в минералке, когда к ней подсаживается мужчина — ровесник, в потертой кожаной куртке, с чехлом от гитары.
— В «Пулково» ночью самый горький кофе, — негромко говорит он, не глядя на неё. — Но если добавить три пакетика сахара, можно сделать вид, что жизнь не так уж плоха.
Елена Сергеевна замирает, прижав салфетку к щеке.
— Сахар не поможет, если рейс отменят, — отвечает она, глядя в стол.
— Не отменят. Вон, посмотрите, — он показывает на табло. — Ваш на Архангельск? Огни на полосе уже включили. Туман уходит.
Он подвигает к ней нераспечатанную пачку влажных салфеток — нормальных, с запахом алоэ, а не тех бумажных клочков, которыми она мучилась.
— Вытритесь. Вы красивая женщина, а тушь... тушь — это просто краска. Главное, что вы едете. Многие ведь так и остаются сидеть на месте, пока не станет слишком поздно.
Аэропорт ночью — это лимб. Место между прошлым и будущим, где время застывает, как недопитый кофе. Елена Сергеевна приняла салфетки от незнакомца с гитарой, но так и не решилась стереть всё до конца. Она чувствует, что если сейчас полностью «приведет себя в порядок», то та решимость, та острая боль, которая заставила её сорваться с места, может улетучиться вместе с туманом.

Она встает и начинает бесцельно бродить вдоль закрытых витрин.
Опять звонок. Звонит Коля — её муж. Он остался в пустой квартире на Васильевском острове. Он сидит на кухне в одних трусах и майке, перед ним стоит недопитая чашка чая. Он знает, что Елена не простила мать за что-то очень важное, что случилось много лет назад.
Он смотрит на экран телефона. Его последнее сообщение ей: «Я заправил машину. Если вдруг передумаешь и вернешься из аэропорта — я встречу. Если улетишь — я буду ждать завтра твоего голоса».
Коля понимает: если она сейчас улетит, она вернется другим человеком. И он боится этого превращения больше, чем самого расставания.
Она нажимает «отбой» и еще долго смотрит на гаснущий экран, прежде чем сунуть телефон в карман и наконец поднести влажный платок к лицу.

Яркий свет ламп внутри закрытого бутика освещает полки с духами и сумками. Елена Сергеевна останавливается напротив зеркальной колонны. Она смотрит на себя. Потом лезет за зеркальцем в сумку. Зачем? Вот же – зеркало! В сумке рука натыкается на альбом. Женщина достает его — старый, с бархатной обложкой, края которой обтрепались.
Она открывает его наугад. С пожелтевшей фотографии на нее смотрит молодая женщина — та самая мать, к которой она сейчас летит. На фото матери около тридцати, она смеется, прикрывая рот рукой, а на заднем плане виднеется старый штакетник их дома.
— Ты всегда смеялась, когда я злилась, — шепчет Елена Сергеевна, и её голос тонет в гуле вентиляции аэропорта.
За женщиной наблюдает уборщик — молодой парень в ярко-оранжевом жилете. Он возит
огромную полировочную машину, которая издает низкий утробный звук. Он видел сотни таких женщин. Он знает: те, кто смеется в аэропорту, обычно улетают на отдых. Те, кто молчит и смотрит в одну точку, — летят по делам. Но те, кто разговаривает с фотографиями в три часа ночи, — летят прощаться.
Он специально объезжает её по широкой дуге, чтобы не спугнуть это хрупкое одиночество.
«А если я не успею? — думает она. — Если туман не уйдет? Пулково меня не отпускает. Словно город держит меня, шепчет: "Не надо, Лена, не возвращайся туда, где тебе было больно". Но если я не полечу, этот звонок будет звенеть у меня в ушах до конца моих дней».
Она подходит к табло. Строчка с её рейсом на Архангельск мигает желтым: «Задержка уточняется».
Елена Сергеевна садится на металлический стул. Он холодный, и этот холод пробирает даже сквозь пальто. Она кладет альбом на колени и закрывает глаза. В этот момент она не в Петербурге и не в пути. Она где-то в пространстве между обидой тридцатилетней давности и сегодняшним страхом.
Ожидание в «Пулково» растягивается, превращаясь в липкую, тягучую субстанцию. Ночь перевалила за три часа — самое глухое время, когда кажется, что утро не наступит никогда.
Елена Сергеевна медленно перелистывает страницы старого альбома. Между снимком, где она, первоклассница с огромными бантами, стоит у школы, и фотографией матери на фоне цветущей сирени, она находит сложенный вчетверо листок. Это не просто бумага — это старый авиабилет «Аэрофлота» образца девяностых годов. На обратной стороне твердым, размашистым почерком матери написано: «Лена, если ты это читаешь, значит, ты всё-таки забрала альбом. Я не умею просить прощения вслух, ты же знаешь. Но этот билет — мой самый большой страх и самая большая надежда».
Тридцать лет назад Елена Сергеевна уехала по такому же билету, но в один конец. Мать тогда не вышла её провожать, лишь заперлась в комнате. Оказывается, она хранила этот клочок бумаги все эти годы, как символ их разрыва.
Тишину терминала нарушает тихий, едва уловимый перебор струн. Тот мужчина в кожаной куртке, прислонившись спиной к колонне неподалеку, достал гитару. Он не поет, просто перебирает аккорды — что-то из старого блюза, медленное и щемящее, как звук уходящего поезда.
Эта музыка, наложившись на текст записки, пробивает последнюю броню Елены Сергеевны. Она больше не прячет лицо. Она берет телефон.
Она набирает номер, который не удаляла из контактов, хотя не звонила по нему больше десяти лет.
— Алло, Валя? — шепчет она, когда на том конце отвечают заспанным, тревожным голосом. — Это Лена. Да... я в аэропорту. Задержка из-за тумана.
Валя — её младшая сестра, которая осталась «там», которая все эти годы несла на себе бремя ухода за матерью.
— Она спит? — спрашивает Елена.
— Спит, Лен. На уколах. Она тебя ждет, я знаю. Она вчера весь день смотрела на дверь. Слушай... — голос сестры в трубке дрожит. — Ты только не злись, когда приедешь. Она очень маленькая стала. Совсем прозрачная. Как будто уже не она, а только тень.
Елена Сергеевна закрывает глаза. Мужчина с гитарой берет низкую, вибрирующую ноту.
— Я привезу альбом, Валь. Она его искала?
— Искала. Всё спрашивала: «Где Ленин атлас?». Путала с атласом...
В этот момент над терминалом раздается механический, бездушный, но сейчас такой долгожданный голос диктора:
«Вниманию пассажиров рейса 542 до Архангельска. Погодные условия улучшились. Начинается посадка у выхода номер семь».
Елена Сергеевна резко встает. Альбом прижат к груди. Она смотрит на мужчину с гитарой — он кивает ей, как старой знакомой, и убирает инструмент в чехол. Она делает то, чего не делала много лет: достает зеркальце, решительно и быстро вытирает остатки размазанной туши чистой стороной салфетки.
Лицо остается бледным, глаза — припухшими, но взгляд меняется. В нем появляется сталь. Она готова встретиться с тем, от чего бежала тридцать лет.

***
Самолет коснулся полосы в Архангельске с жестким ударом, будто возвращая Елену Сергеевну в реальность из затяжного сна. Здесь не было синего неонового уюта «Пулково». Здесь был колючий рассвет, серый снег, перемешанный с песком, и пронзительный ветер, который пробирался под пальто, едва она сошла на трап.
Она не поехала в гостиницу. Прямо из аэропорта — в старый район, где двухэтажные деревянные дома вросли в землю по самые окна.
Подъезд встретил её знакомым запахом: пыль, старая хвоя и что-то кислое, лекарственное. Она поднялась на второй этаж. Дверь в квартиру была не заперта — Валя ждала.
Внутри было очень тихо. Только тикали настенные часы, которые Елена помнила еще ребенком. Валя вышла в коридор, постаревшая, с серым лицом. Они не обнялись — просто замерли друг напротив друга.
— Успела? — одними губами спросила Елена, боясь услышать ответ.
Валя молча кивнула на дверь спальни и ушла на кухню, закрыв лицо руками.
Елена Сергеевна вошла в комнату. Мать действительно стала «прозрачной». Маленький холмик под одеялом, седые волосы, рассыпанные по подушке. Она спала, но дыхание было прерывистым, сухим, как шелест бумаги.
Елена села на край кровати. Она хотела сказать что-то важное, выплеснуть всё, что копилось тридцать лет, но слова застряли в горле. Она просто достала из сумки бархатный фотоальбом и положила его на одеяло.
В этот момент мать открыла глаза. Взгляд был мутным, блуждающим, но вдруг он зацепился за знакомую бордовую обложку. Худая, похожая на птичью лапу рука дрогнула и легла на альбом.
— Привезла… — прошелестела мать. Она не назвала её по имени. Она даже не посмотрела Елене в лицо. Она смотрела только на альбом.
Елена Сергеевна потянулась, чтобы накрыть руку матери своей, чтобы наконец наступил тот самый момент прощения, ради которого был этот ночной рейс. Но мать, собрав последние силы, вдруг слабо, но отчетливо отодвинула её ладонь.
Она не хотела держаться за руку живой дочери. Она прижала к себе альбом — ту версию Елены и ту версию жизни, которые остались на фотографиях и в которых всё еще было хорошо.
Мать закрыла глаза, и на её губах появилось подобие улыбки, обращенной не к той женщине, что сидела рядом, а к той, из прошлого.
Елена Сергеевна вышла на балкон. Достала телефон и увидела пропущенное сообщение от Коли: «Как ты? Долетела?»
Она не стала отвечать. Она смотрела вниз, на заснеженный двор, где на качелях сидела девочка в яркой куртке. Тушь на щеках Елены Сергеевны окончательно высохла, оставив серые тени. Она поняла: она прилетела вовремя, но опоздала навсегда.
Елена достала из кармана тот самый старый билет-записку, покрутила его в пальцах и отпустила. Ветер подхватил бумажку и понес её над серыми крышами Архангельска, пока она не исчезла в утреннем тумане

Помните, первые тексты, которые писали нейросети? И за короткий период – какой скачок!
Я не пытаюсь выдать текст за мой. Ещё раз повторяю: я это не писал. Но… не выбрасывать же! Было бы обидно, если бы этот рассказ никто не прочитал.
По дороге из Ашкелона в Кирьят-Экрон.
29.12. 2025