Возвращение писателя

Глава 5. Редакция: Рынок слов
​
​В редакции «Северного Вестника» время не просто шло — оно неслось вскачь, подгоняемое техническим прогрессом. За тонкой перегородкой лихорадочно стрекотала пишущая машинка, а на столе Виктора Львовича то и дело резко дребезжал новенький телефонный аппарат.
​— Да! Десять строк в номер! Гонорар прежний! — выкрикнул редактор в трубку, прежде чем нырнуть обратно в облако табачного дыма. — Борис Андреевич! Вы как раз вовремя, чтобы увидеть гибель классического романа!
​Он зашагал по кабинету, задевая полами сюртука стопки версток, пахнущих свежей типографской краской.
— Пока вы там любовались кипарисами, у нас выросла плеяда «реалистов-грязнух». Читатель стал груб. Ему нужна встряска, как от «Крейцеровой сонаты»!
​Борис попытался заговорить о своей психологической драме, но Виктор Львович лишь всплеснул руками, испачканными чернилами:
— Психология? Дайте мне что-нибудь экзотическое! Напишите про страсть русского художника к знатной венецианке на фоне заката. Чтобы пылало! Чтобы слезы в три ручья!
​Борис на секунду замер. Перед глазами вспыхнули блики на воде Гранд-канала и профиль Рамины... или это была лишь тень из прошлого? На мгновение возник соблазн — написать этот «сироп», получить аванс и забыть о нужде. Но он взглянул на свои руки, покрытые серой пылью старых редакционных папок, и почувствовал почти физическое отторжение.
​— Я видел Венецию, Виктор Львович, — тихо произнес Борис. — Она пахнет не только духами, но и застоявшейся водой. Боюсь, мой рассказ покажется вашему читателю слишком горьким. Но я что-нибудь придумаю.
– Заходите, Борис Андреевич. Всегда буду рад Вам!
Борис вышел из редакции на шумный Невский проспект. Электрические фонари уже начали разгораться, заливая мостовую холодным, неживым светом. Борис стоял посреди этого движения, чувствуя себя лишним винтиком в огромном механизме. Его «драгоценное вино» здесь действительно было не в чести.

Прочитала начало повести , нравится . Вопрос относительно снетка у меня тоже появился . Вполне возможно, что снеток мог продаваться как сырой полуфабрикат, в виде махоньких серебристых рыбок , пересыпанных крупной солью.

Создал тему "Снеток"

Цитата:

---

Снеток сушат методом горячей сушки. Перед сушкой снетка промывают и солят в насыщенном соляном растворе или сухим способом.

---

Глава 6. Визит к дяде: Эхо старой гвардии
​Дом на Васильевском острове встретил Бориса запахом мастики, холодного камня и неизменного «Шипра». Генерал-майор в отставке, Аркадий Петрович, сидел в своем кабинете, который больше напоминал военно-исторический музей. По стенам висели литографии сражений, а на столе, среди кип донесений сорокалетней давности, громоздились тяжелые бронзовые пресс-папье в виде пушек.
​— Десять лет... — проскрипел дядя, не оборачиваясь. Он вонзил перо в массивную чернильницу. — В Италии, говоришь? Всё в облаках витал, пока мы тут лямку тянули?
​Он наконец повернулся. Лицо его, изборожденное глубокими морщинами, напоминало географическую карту. Старик оглядел племянника с ног до головы, задержав взгляд на мягких складках его дорогого заграничного пальто.
​— Похудел. И взгляд какой-то... не наш. Ты, Борис, там, поди, привык, что жизнь — это оперная ария. А у нас тут проза, батенька. Тяжелая, свинцовая проза. — Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелись серые крыши. — Мать твою жаль. Александра всегда была слишком тонкой для наших широт. Но ты-то мужик! Хватит горевать. В России сейчас время такое: либо ты строишь, либо тебя сносят. Студенты в университетах теперь не стихи читают, а прокламации. Даже дворники, кажется, начали задумываться о переустройстве мира. Ты смотри мне, в кружки эти их не суйся. Пиши свои рассказики, но помни: корень жизни — в порядке.
​Борис слушал, и ему казалось, что дядя — это оживший памятник, который вещает из глубокого прошлого. Он хотел рассказать о красоте флорентийских соборов, о том, как мать в последние дни просила почитать ей Пушкина, но понял, что здесь эти слова рассыплются в прах.
​— Я постараюсь помнить о порядке, дядя, — тихо ответил Борис, чувствуя, как между ними растет непреодолимая стена времени
— Мать твою жаль... — Дядя на мгновение замолчал, и его тяжелая рука невольно коснулась маленькой серебряной рамки на краю стола. Там Александра, еще совсем молодая, смеялась на фоне летнего сада. — Она ведь всегда была... как та италийская мимоза. Красивая, да холодов наших не перенесла.
Он вдруг тяжело вздохнул и уставился на свои пальцы, испачканные чернилами.
— А ведь помнишь, Борис, как ты здесь, под этим самым столом, в солдатиков играл? Я тебе тогда привез из Парижа гвардейцев, настоящих, оловянных. Думал, будем диспозиции учить, атаку в каре... А ты? — Старик невесело усмехнулся. — Ты им имена давал. У тебя один полковник всё «влюблялся» в фарфоровую пастушку, а другой — вместо того чтобы редут брать — стихи читал своим подчиненным.
Он повернулся к окну, и в его взгляде на миг промелькнуло что-то похожее на нежность, скрытую под слоями многолетней дисциплины.
— Александра тогда смеялась, говорила: «Оставь его, Аркаша, он у нас поэт». Я тогда ворчал, мол, поэт в России — это до первой ссылки или первой дуэли. А она всё под липами в Летнем саду тебе Пушкина читала... Вы тогда казались мне какими-то сказочными существами, не от мира сего.
Дядя резко выпрямился, и морок воспоминаний рассеялся. Его лицо снова стало жестким, как географическая карта
— И вот теперь её нет. А ты вернулся — всё такой же «поэт», только во взгляде что-то... чужое. Я тебе тогда, помнится, и чернильницу подарил, золотую, надеялся — рапорты будешь писать, пользу Отечеству приносить. А ты в ней сказки топил. — Он ткнул пальцем в сторону окна. — Помни: корень жизни — в порядке. Если здесь, в России, не держаться за строй, нас всех смоет.
Борис слушал, и ему казалось, что дядя — это оживший памятник, который вещает из глубокого прошлого. Но теперь он видел: этот памятник тоже умеет чувствовать боль.

— Воевали, дядя, — тихо, но твердо возразил Борис, глядя прямо в выцветшие глаза старика. — Мои солдатики воевали не меньше ваших. Просто они знали, ради чего идут в атаку. У них были письма от близких в ранцах, они спасали товарищей.
– «Письма в ранце…» Все мальчики играют в войну. «Я буду капитаном», «А я – генералом!», «Пиф-паф! Я тебя убил». И каждый сам решает, кем быть и что делать… Война — это не театр, где каждый выбирает себе роль по вкусу. Это машина. И ты в ней — либо винтик, который крутится вовремя, либо мусор, который мешает ходу истории.
Он тяжело оперся на стол, и бронзовая пушка-пресс-папье будто стала еще тяжелее.
— Твоя беда в том, Борис, что ты и во взрослую жизнь перенес эти свои «письма в ранцах». Ты ищешь смысл там, где нужно просто исполнять долг. И Александра, царство ей небесное, в этом тебе только потакала.
Борис поднялся, понимая, что лимит откровений исчерпан. Стена между ними не рухнула, но в ней хотя бы появились трещины.
— Я пойду, дядя. Спасибо, что приняли.
Аркадий Петрович лишь коротко кивнул, снова потянувшись к чернильнице. Его мир снова сужался до границ рабочего стола.
— Постой, — вдруг бросил он, не поднимая глаз. — Ты вот всё про чувства... А о живых-то помнишь? Твоя кузина Вера в Гатчине. А тётка твоя Марья Николаевна, всё еще на Васильевском, за собором. Совсем старуха стала, но дом держит. Загляни к ней, если совесть есть. Она Александру очень любила.
Борис замер у двери. Марья Николаевна... Он помнил её смутно: вечный запах сушеных трав и строгий черный чепец.
— Загляну, дядя. Обязательно. Просто я с Вас начал.
Он вышел на лестницу, чувствуя, как холодный воздух Васильевского острова врывается в легкие. Разговор с дядей оставил горький осадок, но упоминание о дальней родне внезапно согрело. Где-то там, за строгими фасадами, еще теплилась жизнь, не скованная параграфами и уставами.

С точки зрения классической эстетики, меланхолия северных народов обусловлена низким углом падения солнечных лучей и преобладанием в спектре синих тонов, что, как доказал Гёте в своем учении о цвете… Мне кажется , что эта фраза Платона Сергеевича не подходит для салона Анны Павловны . С научной точки зрения , видимо, сказано правильно , но слишком научно техническим языком . (Глава 4 )

Так в этом весь Платон

Глава 7. Васильевский остров: В янтаре


Дом у Андреевского собора встретил Бориса тишиной, какая бывает только в старых петербургских квартирах, где окна выходят в колодцы дворов. В прихожей его встретила Лукерья — маленькая, сухая старушка в темном платье, которая показалась Борису тенью его собственной матери. Она молча приняла его пальто, обдав запахом ладана и сушеной мяты, и только перекрестила дверь, прежде чем впустить гостя в залу.
Там, в кресле-качалке, сидела Марья Николаевна. Если бы не чепец и не разница в годах, Борис мог бы поклясться, что видит перед собой Александру Андреевну. Те же тонкие черты, тот же чуть отрешенный взгляд.
— Здравствуй, Боренька, — прошелестела она, не вставая. — Луша, гляди-ка, совсем взрослый. А глаза — всё Сашенькины...
Начался долгий, неспешный ритуал. На стол были поданы пухлые ватрушки и чай в тонком фарфоре. Разговор тек по заведенному кругу:
— А что же, Боренька, — Марья Николаевна прищурилась на свет лампады, — правда ли говорят, что в этой вашей Флоренции костелы на каждом шагу? Неужто и церкви нашей, истинной, не сыскать?
— Есть церкви, тетушка, — мягко отвечал Борис, — и службы поют исправно.
— Ох, — вздыхала Лукерья, поправляя салфетку под клеткой с канарейкой. — Безбожие там одно, музыка да вина кислые. Сашенька-то, поди, по нашему черному хлебу тосковала?
Борис вежливо кивал, ел ватрушки и слушал, как в углу натужно шипят напольные часы. Кукушка в них давно охрипла и не показывалась, но старушки замирали при каждом хрипе механизма, словно слышали в нем небесный хор. Старая канарейка в клетке не пела — она лишь бесшумно чистила перышки, такая же безобидная и застывшая, как и её хозяйки.
На столе лежал бархатный альбом. Борис перелистывал страницы, глядя на молодые лица матери и Марьи Николаевны, которые на старых снимках сливались в одно лицо. Он понимал: его рассказы о Флоренции, о поисках нового литературного слова здесь звучат как шум ветра за закрытым окном.
— Я сегодня уже навестил дядю Аркадия Петровича, — сказал Борис, осторожно ставя чашку на блюдце. — Он... всё такой же. Требует порядка и сетует на нынешние нравы.
Марья Николаевна слабо улыбнулась, и её чепец качнулся в такт движению.
— Аркаша... — вздохнула она. — Он всё воюет. Всю жизнь воюет — то с турком, то с домашними, то с самим временем. Сашенька, помню, как услышит его голос в прихожей, так сразу за книжку прячется...
Лукерья, подливая кипятка в самовар, согласно кивнула:
— Громкий господин. От его шагов даже в буфете посуда звенела. А порядок... Порядок у каждого свой, Борис Андреевич. У него — в уставе, а у нас — в лампадке.
Борис промолчал. Он не стал защищать дядю, но и не поддался искушению посмеяться над его строгостью вместе со старушками. Для него Аркадий Петрович был частью той же тяжелой, застывшей реальности, что и этот дом с его запахом ладана. Он просто вежливо сменил тему, дождался конца положенного часа:
— Засиделся я у вас, тетушка. Пора и честь знать.
И, попрощавшись, вышел в холодную петербургскую сырость.
Лукерья у порога настойчиво сунула ему в карман сверток с «дорожной» ватрушкой. Борис вышел на улицу, и холодный воздух Васильевского острова показался ему невероятно резким. Его пальто насквозь пропиталось запахом ладана
Он шел к набережной, чувствуя себя ребенком, которого только что погладили по голове, но так и не узнали. Теперь – домой, а завтра – в Гатчину.

Борис
https://i.ibb.co/ccyv3sQb/XGig-HUZ7j-Gm.png




Степан
https://i.ibb.co/7tFLmc9j/VGzn-JQI0-LAn.png

Анна Павловна
https://i.ibb.co/N6nyWxKh/Whats-App-...t-00-34-58.jpg


Нейросеть зачем-то нарисовала сову. Хотел уже написать, чтобы сову она убрала, но тут мне в голову пришла гениальная идея использовать эту сову. Сейчас внесу правку в 4 главу.

Цитата:

---

В разгар дискуссии Анна Павловна вдруг прервала одного из модных поэтов и, сияя загадочной улыбкой, протянула ему тяжелую черную фигуру. — Подержите её, милый друг. Вы сегодня слишком горячитесь, а Минерва любит покой.
Поэт с почтительным трепетом принял в руки черную плюшевую сову. У птицы были огромные, пронзительно-желтые стеклянные глаза, которые в свете люстр казались живыми и чуть насмешливыми.

В салоне знали: эта сова — не просто игрушка, а талисман и негласный судья. Анна Павловна верила, что Минерва обладает способностью тонко чувствовать фальшь и приносить удачу тем, кто ей симпатичен. Предложение подержать совуили погладить её по голове было знаком высшего расположения хозяйки. Это означало, что гость официально принят в круг избранных. Сановники, литераторы и даже суровые военные, смущенно кашляя, бережно гладили плюшевые крылья, надеясь, что желтоглазая любимица Анны Павловны будет к ним благосклонна.

---

Подредактировал 7 главу. Добавил разговор о дяде.