Знаменитые истории Любви

Лёля и Константин Паустовский
«Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое», - так, печально и загадочно, оканчивается рассказ Паустовского «Ручьи, где плещется форель». Почему?
ПИСЬМО НЕЗНАКОМКИ
Все началось с обычного письма со штемпелем Ленинграда на конверте, подписанного женским именем, незнакомым ему. Чем взволновало оно известного прозаика? Спустя много лет она вспомнит:
«Лет с четырнадцати, когда я прочла «Повесть о лесах», Паустовский как бы стал моим единственным советчиком и другом. Позднее, после очень тяжелых родов, когда все обошлось и мы с сыном остались живы, во мне стала бродить какая-то тяга к совершенно неведомому творчеству, но я сама никак не могла в себе разобраться... Ощущение возвращенной мне жизни, бесконечного удивления перед ней, вероятно, и было в моем первом письме. И еще - благодарность ему за то, что он своим творчеством помогает не огрубеть, не ожесточиться, помогает увидеть жизнь чуть-чуть не такой, может быть, какая она есть...»

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...=33.5;for=data...Ваша жизнь непонятным образом связалась с тем, что я пишу.
...И вот она держит в руках присланную им фотографию с надписью: «Леле Лыжиной - заочному другу - от благодарного писателя». Константин Георгиевич будет писать ей из Москвы и Ялты, Тарусы и Севастополя.

«Леля, я давно не был в Москве - ездил надолго в Болгарию - и совсем не знаю, что с Вами. Напишите.

Вас я не видел, но у меня такое ощущение, будто я Вас хорошо знаю, и потому хочу, чтобы Вы собрали все силы своего милого сердца и победили болезнь. Я верю Грину - он был глубоко убежден, что человек может делать чудеса.

Весной, в мае, я, должно быть, буду в Ленинграде, и если Вы захотите и это будет возможно и Вы не будете стесняться меня (мое несчастье в том, что многие меня стесняются, и это меня приводит в отчаяние), то я приду к Вам и буду Вам рассказывать всякие удивительные истории.

Сейчас я работаю, пишу пятую книгу (автобиографическую). Перечитываю Бунина. Скоро выйдет отдельным изданием четвертая книга из автобиографического цикла («Время больших ожиданий»). Я пришлю ее Вам.
Если Вы пришлете мне несколько слов - будет хорошо. Будьте спокойны, мужественны.
Ваш К. Паустовский»
* * *Май 1960 г., Таруса

«...Есть вещи, о которых очень трудно говорить и писать. Они лежат где-то на границе сознания, в той области, где живет поэзия и где рождаются чудеса (хотя в них принято не верить). Одна из таких вещей - чувство родственности у людей, совершенно не знающих друг друга. Я совсем не знаю Вас, но между тем часто испытываю тревогу за Вас и ловлю себя на том, что Ваша жизнь непонятным образом связалась с тем, что я пишу. Когда я работаю, я всегда думаю о людях, ради которых пишу. И теперь среди этих людей - Вы... До сих пор я еще не написал ни одной своей книги в полную силу. Мне кажется, что я смогу написать еще несколько хороших книг. И сознание даже отдаленного Вашего присутствия в этой жизни мне очень поможет.

Так я чувствую - это не пустые слова».

Октябрь 1960 г., Таруса

«...Как жаль, что Вы не были в моей деревенской избе. У меня над столом висит предсмертный портрет Блока - трагический и прекрасный. Я бы его Вам подарил на память о Тарусе... Я остался в Тарусе совершенно один и буду жить в этом одиночестве, вероятно, до Нового года.

Сейчас стоит туманная, рыжая осень. В лесах горечь и тишина. Я много брожу по реке и лесам, думаю о всяческих событиях... На днях выходит (в десятом номере «Октября») пятая автобиографическая повесть «Бросок на юг». Прочтите, пока критики не растерзали меня на части за эту книгу.

...Я уверен, что мы увидимся, и тогда я расскажу Вам кое-что в свое оправдание. Моя жизнь совсем не такая, как обычно ее представляют. Мне часто бывает очень трудно, почти невозможно трудно...

В ноябре я, должно быть, приеду в Ленинград на «Блоковские дни».
Я думаю о фантастической книге...
Встретятся ли они и нужна ли эта встреча? Паустовский предупреждает Лелю о ее возможном разочаровании, во что она, конечно же, не верит. А писатель уже полон замыслом «безумно свободной», как он говорит, книги, которая стала бы своеобразным продолжением «Золотой розы». Книга эта останется недописанной, а потом и вовсе исчезнет... Но не будем забегать вперед.

Леля с трудом достала билет на вечер памяти Александра Блока в Пушкинском Доме. Паустовский в президиуме. Знает ли он, что она здесь, в зале?

Перерыв. Сцена, где стоит покрытый чехлом рояль, мгновенно заполнилась любителями автографов. Леля тихонько поднялась и встала в стороне, за роялем. Константин Георгиевич поднял голову...

«...Я никогда не забуду тот вечер в Пушкинском Доме и рояль, за которым Вы стояли, и два Ваших слова: «Я – Леля». В тот вечер, несмотря на многие тяжести, моя жизнь подошла к небывалому, почти невозможному счастью, к чуду. С тех пор я не перестаю благодарить судьбу за то, что встретил и хоть немного узнал Вас. Мне все это кажется незаслуженным счастьем. В это трудно сразу поверить. Как? Человек с большой известностью, писатель, испытавший очень бурную и интересную жизнь, благодарит судьбу за встречу с молодой, прелестной, взволнованной женщиной, почти девочкой. Да, благодарит, и нет, по-моему, для меня большей награды за все, что мне удалось сделать в жизни, чем Вы, Леля...
Это он скажет в письме потом, уже из Москвы.

«Все сбылось и свершилось, рядом со мной человек, который понимает меня не только с полуслова, но понимает лучше и вернее, чем я сама». - Леля пытается вести дневник. «Блоковские дни» в ее родном городе на Неве навсегда останутся для нее «днями Паустовского».

Правда, они все время на виду, на людях, возможности остаться наедине почти нет. Писателя ждут в библиотеках и институтах, приглашают на спектакли, а он соскучился по Эрмитажу и Русскому музею, его тянет в Пушкин - Царское Село, и они едут туда вместе. В электричке Константин Георгиевич показывает Леле план, нарисованный им со слов Ольги Форш, на котором изображен путь к ней на дачу, расположенную между Пушкином и Павловском. Здесь Паустовский мечтает прожить следующее лето, работая над новой рукописью.

«Я думаю о фантастической книге - книге о жизни, какой бы она могла быть, если бы я строил ее по своим желаниям...»

О, эта вечная власть несбывшегося!.. Нет, не сбудется мечта, писатель не увидит больше Северной столицы, и мы с вами никогда не прочтем книги, о которой он говорит Леле: «Я пишу ее во внутреннем посвящении Блоку, Пастернаку и Вам».
НЕ БУДЕМ ГОВОРИТЬ О ЛЮБВИ...
http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...=33.6;for=data«Не будем говорить о любви, потому что мы до сих пор не знаем, что это такое» - так, печально и загадочно, оканчивается рассказ Паустовского «Ручьи, где плещется форель». Почему?

«Когда я писал «Ручьи, где плещется форель», я никого в то время не любил, - пишет он Леле из гостиницы «Европейская» перед самым отъездом. - Было глухое время в моей жизни. Тогда я написал, что никто не знает, что такое любовь. Может быть, это плеск форели в реке, низкие звезды за окнами, печальный голос женщины. И вот, сейчас мне дорого все, что связано с Вами, даже каждый пустяк. Все - и сырой туманный воздух, налетающий с Финского залива, Пергамский зал Эрмитажа, Куинджи в Русском музее, тот вечер, когда падал медленный снег, и я пришел к Вам на 7-й этаж и впервые ощутил страшную тревогу перед будущим и какую-то глубокую сияющую прелесть Вашего существа. Это был рок, судьба, от нее не уйти. Очевидно, недаром Вы нашли меня в Москве и недаром я, не видя Вас, все время думал о Вас, где бы ни был...

Почему-то после вчерашнего вечера я все думаю о том, как мы ехали в черной и тихой машине вдоль набережной Невы и как уходили вдаль речные ленинградские фонари. Я все люблю - каждый речной фонарь вблизи и вдали, каждое дерево, каждую вещь - все, на чем хотя бы на мгновение останавливался Ваш взгляд. Я ничего не знаю, кроме того, что сердце разрывается от нежности к Вам и от горечи неизбежной разлуки. Я продал бы за бесценок свою душу черту, лишь бы вернуть свою жизнь хотя бы на 30 лет назад - и для Вас, и для своей работы, - сколько бы я тогда смог написать. Если меня не будет, то я бы хотел одного - чтобы Вы хранили память обо мне не только как о писателе, а как о совершенно своем, близком и преданном Вам человеке.

Берегите себя очень и очень. Вы должны жить ясно, хорошо, спокойно. У вас есть мальчик, научите его любить поэзию жизни и хорошие книги (в том числе и мои), научите его быть человеком мира, добра и благородства».
ВЛАСТЬ НЕСБЫВШЕГОСЯ
Что было дальше? Страницы писем, достойные стать страницами книг. Встречи в Севастополе - городе, где, по словам Паустовского, особенно сильно ощущается то состояние, которое Грин называл «властью несбывшегося».

14 июля 1968 года, услышав по радио горькую весть, Леля - Елизавета Аркадьевна Лыжина - оставит в дневнике запись: «Умер К. Г. Паустовский. Оборвалась последняя паутинка надежды увидеть его еще раз...»

Зимой прошлого года внезапно оборвалась и ее жизнь. Тайну - был ли их роман чисто платоническим или нет - она унесла с собой.

Но перечитайте «Ручьи, где плещется форель»: «Бывают истории, которые промелькнут и исчезнут, как птицы, но навсегда остаются в памяти...» И вдруг понимаешь, что духовное чувство, озарившее жизнь, способно пережить тех, кому оно было даровано, перетекая в иные времена - в дар другим. Быть может, и несбывшееся тоже не исчезает бесследно?..

ДУРНУШКА В КЕПКЕ
В детстве Ким Бэйсингер считали дурнушкой, да к тому же со странностями. Когда это юное создание с веснушчатым лицом, в протертых джинсах, вытянутой линялой майке и помятой безразмерной кепке явилось на конкурс нью-йоркского модельного агентства, все члены жюри ахнули. И дали ей главный приз за «мягкую красоту и индивидуальность».

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...=65.5;for=dataВ восьмидесятые ее лицо не сходило с обложек журналов, на ее банковском счету ежедневно прибавлялось по 1000 долларов. Но однажды Ким проснулась среди ночи в своей роскошной квартире от жуткого сна. Никого, кроме нее, не было в пустой комнате. И тогда ей стало по-настоящему страшно. Она начала подбирать на улицах бродячих собак и кошек, покупать канареек, только бы не оставаться дома одной.

А в 1980 году, двадцати семи лет от роду, Ким Бэйсингер вышла замуж за своего визажиста Рона Бриттона. Он был старше ее на шестнадцать лет, ревновал и устраивал скандалы из-за каждого ее снимка. Восемь лет брака сделали Ким законченной алкоголичкой, истеричкой и наркоманкой. Да к тому же она обязана была платить бывшему мужу алименты. Неудивительно, что Ким поклялась, что не поверит больше ни одному мужчине и никогда не родит дочь, чтобы та не повторила ее несчастную судьбу.
НА БЕРЕГУ МОРЯ
А через пять лет в нью-йоркской больнице Ким Бэйсингер, одна из самых известных голливудских актрис, родила красавицу-дочку. При родах присутствовал и ее муж — не менее знаменитый Алек Болдуин.

Болдуин увидел Ким на съемках фильма «Бэтмен», и в то же мгновение все женщины мира перестали для него существовать. Он преследовал ее несколько месяцев, звонил, писал душераздирающие письма, приглашал в самые роскошные рестораны, заваливал дорогими подарками. Но старания были напрасны — Ким упорно его избегала, как, впрочем, и всех мужчин.

Тогда Алек добился разрешения стать ее партнером по фильму «Привычка жениться». Перед камерами они бросались друг другу в объятия, а в остальное время непрерывно выясняли отношения. Вечерами Алек на коленях просил прощения за очередной скандал. Вскоре они начали срывать съемки, приходя на работу к обеду, а нередко и вообще не появляясь по нескольку дней. В итоге режиссер попал в больницу с сердечным приступом, картина провалилась в прокате, а счастливый Алек Болдуин почти «приручил» свою «дикую кошку» Ким.

В это время Бэйсингер подписала контракт на участие в новом фильме «Елена в ящике». Неизвестно по каким причинам, но актриса нашла время, чтобы прочитать сценарий, уже после того, как дала согласие на съемки. И тут же заявила, что ни за что не будет сниматься в «этом кошмаре». Продюсеры подали на нее в суд. Ким должна была заплатить почти девять миллионов долларов неустойки. Все бы ничего, но к тому времени на счету у Бэйсингер не осталось почти ни гроша. Дело в том, что вместе с друзьями она купила городок Браселтон в родном штате Джорджия. Так что, получив уведомление о многомиллионном штрафе, Ким Бэйсингер стала банкротом. От отчаяния она даже согласилась несколько месяцев рекламировать колготки. И когда Алек сделал ей очередное предложение на пляже Лонг-Айленда, она сказала «да». На этом же пляже они обвенчались в августе 1993 года. Все было очень романтично: под звуки живой музыки невеста в белоснежном воздушном платье босиком танцевала со своим прекрасным принцем.
МЕТАМОРФОЗЫ

Перед толпой журналистов Ким Бэйсингер сияла от счастья и говорила, что Алек Болдуин пробудил ее после долгого сна. А за стенами их огромного особняка в Лос-Анджелесе ежедневно разыгрывались настоящие драмы. Прошлые страхи снова стали беспокоить Ким, а с недавнего времени к ним прибавились и новые: клаустрофобия, социофобия, боязнь темноты, одиночества, будущего. И если раньше ее странности были поводом для милых шуток Алека (например, узнав, что у Ким живут 10 собак и 7 кошек, он подарил ей на свадьбу… слоненка, который имел такой же неукротимый нрав, как и его избранница), то теперь он по-настоящему стал беспокоиться за ее психику.

Часто Алек просыпался по ночам от громкого плача жены. Он знал, что очередная причина ее слез еще глупее предыдущей, но терпеливо выслушивал ее ночные бредни и всегда находил ласковые утешения. Потом он перенес все домашние выключатели к кровати, чтобы Ким, если она вздумает пройтись ночью, могла включить свет по всему дому. Через два года после свадьбы Ким родила девочку. После рождения Айрленд Алек продолжал сниматься в кино, Ким же считала, что должна проводить с ребенком все свое время. Она оставила карьеру и стала сидеть дома. Ким не доверяла няням, боялась оставить девочку даже на минуту, потакала всем ее капризам. Иногда Ким начинала пугать Алека. Она могла несколько дней просидеть, запершись в комнате и не обращая ни на кого внимания, забывала даже про любимую дочь. Могла ни с того ни с сего заплакать или вдруг замолкала и смотрела на мужа совершенно отстраненно, как будто не узнавала. Тогда Алек бросал все дела и ни на шаг не отходил от жены.

Но больнее всего Алеку было наблюдать, как его великолепная Ким постепенно превращается в домохозяйку. Она почти перестала следить за своей внешностью. Дома Ким разгуливала в теплых спортивных штанах и огромных футболках Алека — так было удобнее, роскошные волосы закалывала сзади в пучок, почти не пользовалась косметикой. Редкие прохожие, которые умудрялись узнать в этой блеклой неухоженной женщине с авоськами и коляской знаменитую Ким Бэйсингер, застывали в ступоре.КИМ И ДЖОРЖ БУШ
В августе 2000 года Алек Болдуин и Ким Бэйсингер отпраздновали семилетие супружеской жизни. Гостей было немного, только родственники и самые близкие друзья — большое количество приглашенных свело бы Ким с ума. По словам присутствовавших на торжестве, супруги выглядели счастливыми, а растроганный Алек со слезами на глазах признался Ким в любви «до конца дней своих». «Семь лет — большой стаж для семьи, — говорил он, — за это время мы научились по-настоящему уважать и ценить друг друга. Конечно, как и во всех нормальных семьях, у нас бывают разногласия, но все крутые повороты уже позади».

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...=65.6;for=dataС последним заявлением он явно поторопился. Надо сказать, что Алек уже давно подумывал о политической карьере, скоропалительно оставленной им в юности. Несколько лет назад он вступил в демократическую партию и всерьез рассчитывал в скором времени сесть в кресло сенатора.

Перед последними президентскими выборами Ким Бэйсингер в интервью немецкому журналу Focus заявила, что ее муж Алек Болдуин покинет Штаты, если президентское кресло займет Джордж Буш-младший. Это интервью стало сенсацией, как и победа Буша на выборах. Конечно, ярый демократ Болдуин, друг Билла Клинтона и Альберта Гора, Буша терпеть не мог, но вот уехать из страны он вряд ли бы решился. Он заявил, что в первый раз слышит о таком обещании и что никакого интервью Ким не давала. Однако после яростных обвинений в клевете Алек и Ким иски в суд подавать не стали, зато подали заявление на развод.

Алек уехал в Нью-Йорк и с головой окунулся в работу. Ким осталась в Лос-Анджелесе вместе с дочкой и работать не могла. По словам ее ближайшей подруги, Ким ужасно переживала, что выступила инициатором развода, полагая, что Алек сам бы этого не сделал. Оба они упорно избегали друг друга. Появились слухи, что у Алека сразу после развода появилась новая подружка — молодая актриса Дженнифер Лав Хьюитт; а Ким начала встречаться с рэпером по кличке Эминем, который моложе ее на 20 лет.

Прошел почти год после их разрыва. Говорят, в октябре Алек признался, что винит только себя. Он рассказал, что Ким очень хотела второго ребенка, а для него на тот момент карьера была важнее, потому попросил общих друзей передать Ким, что готов снова стать отцом. Возможно, его согласие на развод — всего лишь очередная уступка Ким и повод для новой встречи. Возможно, все еще будет хорошо.

Федерико Феллини и Джульетта Мазина
Федерико Феллини и Джульетта Мазина - одна из самых романтических пар XX века. Когда еще женщина умирала от тоски по мужчине? Разве что в сагах и легендах. А Феллини с Мазиной и были одной из легенд нашего времени. Разрушить ее не смогли даже посмертные секс-скандалы.
Когда Италия хоронила Федерико Феллини, движение в Риме было остановлено. Все радио- и телестанции прекратили работу. Многотысячная толпа провожала траурный кортеж аплодисментами по дорогам Италии - от Рима до фамильного склепа семьи Феллини в маленьком приморском городке Римини. Там маэстро родился, там и был похоронен.

Джульетта Мазина не скрывала слез. Она принимала соболезнования с беззащитной, известной всему миру улыбкой и взглядом, о котором сам маэстро говорил, что это взгляд потерявшейся собачки.

Через пять месяцев она проделает тот же путь - от госпиталя Рима до кладбища в Римини... Друзья утверждали, что все время после смерти Феллини Джульетта почти не разговаривала, лишь повторяла: "Без Федерико меня нет".
НА ГРАНИ РЕАЛЬНОСТИ И ЛЮБВИ
Бомба взорвалась через год. "Я была последней любимой женщиной Федерико Феллини, и его жена, Джульетта Мазина, знала об этом",- заявила на презентации автобиографического романа "Виды любви" голландская писательница Розита Стенбек. Сюжет книги прост: молодая девица описывает римскую dolce vita. Причем сопровождают ее во всех приключениях писатель Эдуарде (прототип - драматург Альберто Моравиа) и известный режиссер Марчелло Леони (соответственно - Федерико Феллини). В описаниях римских оргий Розита не стеснялась: однажды Эдуарде, Марчелло и Розита устраивают "вечеринку на троих", и мужчины по очереди проходятся плеткой по гениталиям героини. Кроме того, Розита утверждала, что Феллини был бисексуалом.

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...127.5;for=dataНекоторую убедительность скандальной книжке придавало то, что Розита действительно была знакома с Феллини и Мазиной. И даже сыграла эпизодическую роль в фильме "Джинджер и Фред".

Итальянцы восприняли откровения Стенбек как оскорбление национальной святыни. Феллини и Мазина еще при жизни вошли в пантеон богов - о них говорили с придыханием и восхищением. Вот и теперь Италию интересовала не сексуальная ориентация Феллини и не способы его сексуального самовыражения. О Стенбек забыли почти сразу же после выхода книги. Но нация хотела знать: любили ли их боги друг друга? Или союз Феллини и Мазины был всего лишь пошлой сделкой двух карьеристов?

В истории своих родителей Феллини больше всего любил миф об их любви. Во время первой мировой рядовой Урбано Феллини влюбился в Риме в девушку из богатого семейства и предложил ей руку и сердце. Родители были против свадьбы, и влюбленные, тайно повенчавшись, уехали на родину Урбано. (Занятно, но у родителей Мазины была своя романтическая история. Отец, Жетано, был превосходным виолончелистом. Но чтобы жениться на любимой девушке, он сменил восторги творчества на скучную должность кассира фабрики минеральных удобрений).

Единственное, что Феллини не нравилось в семейном мифе и о чем он часто говорил, так это его банальное продолжение: дети, деньги, бедный быт. Он твердо знал: то, что мы называем жестокой реальностью - не что иное, как обманный маневр, убогие декорации, за которыми прячется жизнь, чтобы на ее праздник, на этот ярмарочный балаган с фейерверками, ряжеными, феями, небылицами и сладко-безумной музыкой попали только достойные и посвященные.

Он и маленьким постоянно сочинял про себя небылицы. Врал, что прочел всего три книги (родные утверждали, что он читал в детстве запоем). Говорил, что никогда не играл в футбол. Плохо учился (был одним из самых прилежных учеников в классе). С удовольствием рассказывал о выдуманных мучениях (холодные кельи, где провинившихся ставили голыми коленями на зерна кукурузы или гороха), которым подвергался во время учебы в католическом колледже Фано. Само собой разумеется, однокашники Феллини говорят, что этого не было и в помине.

Главным врагом маленького Федерико был дядя - тот быстро сообразил, что мальчик самозабвенно врет и притворяется.

Можно с полной уверенностью сказать, что Федерико без памяти влюбился в Джульетту потому, что она позволяла ему жить по им же придуманному сценарию. Она сразу поняла, что больше всего отвращает Федерико,- так называемая реальная жизнь с ее простыми и убогими проблемами.

Сторонним наблюдателям порой трудно было понять, где в их отношениях кончалась реальность и начиналась игра.

Нино Рота вспоминал, как однажды во время обеда Федерико заметил: "Помнишь, когда мы были в Австралии, Джульетта"... Все прекрасно знали, что ни Федерико, ни Мазина никогда не были в Австралии. Но Мазина лишь скользнула взглядом вдоль стола и, улыбнувшись, закивала: "Да, милый, там были чудесные артишоки".

Они вместе разыграли веселый спектакль жизни, превратили скучную реальность в одно большое приключение, где жизнь и кино постоянно меняются местами.
ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

Они познакомились на радио в 1943 году.

Восемнадцатилетняя Джульетта уже была популярной радиоведущей прямого эфира и играла за один сезон в пяти римских театрах. Феллини был старше Джульетты на три года. Он работал карикатуристом в маленькой газете и "косил" от армии Муссолини. А еще писал сценарий "Моральдо в городе" для киностудии, которой руководил сын диктатора.

Так и не снятый фильм должен был рассказывать о любви. Чтобы познакомиться с будущей женой, главный герой просит у нее фотографию. Потом приглашает на обед и через пару недель переезжает к ней на квартиру. Точно так же поступил и сам Федерико Феллини. Он попросил у популярной радиоведущей Джульетты Мазины фотографию - якобы для кинопроб... Уже на следующий день они отправились в ресторан.

"Федерико не произвел на меня особого впечатления,- рассказывала Джульетта.- Дружелюбный молодой человек - и все".

Пообедав дома (откуда у бедного карикатуриста деньги?!), Джульетта бежит на свидание. Пока Феллини оформляет заказ, она разглядывает роскошный интерьер и думает, что ее спутник сошел с ума: ему не хватит денег оплатить даже чашку кофе. Когда молодой паре подали счет, Федерико вальяжно достал пачку банкнот. "Я никогда потом не видела Федерико с такой огромной суммой", - любила повторять Мазина, рассказывая об их первом свидании.

О помолвке они объявили пару недель спустя. Феллини сразу же переехал в дом тети Джулии на виа Лютеция.

Тетя Джулия заслуживает отдельной истории. Она воспитывала Джульетту с четырех лет. Именно тетушка разглядела в ней актерское дарование и ввела в круг римской богемы. Тетя Джулия была так уверена в необыкновенности племянницы, что даже не отдала ее в школу. Школьную программу девочка наверстывала летом с матерью.

В доме тети Джулии и поселились Джульетта с Федерико. Обвенчались они только через несколько месяцев.
Брачная церемония проходила на лестничном пролете - из соображений безопасности. В католическом соборе Федерико, которому грозила армия, не рисковал появляться. Все было так конспиративно, что Ava Maria пел один из друзей Феллини.

После венчания Федерико и Джульетта отправились в кинотеатр "Галерея", где, к удивлению Джульетты, конферансье попросил публику поприветствовать молодоженов аплодисментами. Это и был свадебный подарок Федерико.

И потом Феллини предпочитал делать жене сюрпризы, а не дарить бриллиантовые диадемы. А его лучшими подарками Джульетта назовет две роли в фильмах - "Дорога" и "Ночи Кабирии". КАРЬЕРА ВЕЛИКОГО РЕЖИССЕРА
Через несколько недель после свадьбы Джульетта упала с лестницы. У нее случился выкидыш. Вторая беременность закончилась в марте 1945 года рождением сына, названного в честь отца - Федерико. Но через две недели ребенок умер... Больше детей у них не было.

После женитьбы Федерико так и не остепенился. Он бывал на всех богемных вечеринках, сидел по ночам в редакции или монтажной. И Джульетта открыла двери дома всем его друзьям.

Иногда этими друзьями оказывались привлекательные женщины.

Он рассказывал жене обо всем - и о собственных романах тоже. Друзья Федерико и Мазины вспоминают, что, если маэстро и был в чем-то виноват перед Джульеттой, она узнавала об этом первой - от него самого.

Мазина с ее бесовским характером абсолютно подходила Феллини. Она была сказочной хрупкой лукавой феей. И при этом сильной женщиной, абсолютно надежным партнером.

Именно Мазина "устроила" Феллини помощником режиссера Роберто Росселлини. Позже он скажет, что Росселлини был всего лишь регулировщиком, который помог ему перейти улицу. "Но разве этого мало?" - ответит Джульетта.

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...127.6;for=dataДжульетта приглашает мэтра Росселлини па воскресные обеды. Они вместе гуляют по Риму. И говорят "о чем угодно, кроме кинематографа". Неудивительно, что, когда Росселлини потребовалось снять вторую часть короткометражного фильма "Человеческий голос", он пригласил Федерико. Так началась карьера великого режиссера.

Мазина настояла на том, чтобы Федерико снял свой первый фильм "Огни варьете". Деньги помог найти Росселлини. С тех пор так и повелось - без Джульетты не обходился ни один фильм Феллини. Они обсуждали сценарии еще до того, как Федерико садился их писать. Она ублажала его друзей и коллег, утверждала актеров. Ездила выбирать натуру и сопровождала во всех съемочных экспедициях.

Поначалу Феллини хотел снимать только жену. Две главные роли в фильмах "Дорога" и "Ночи Кабирии" вознесли Джульетту на недосягаемую высоту. Ее начали называть великой, сравнивать с Чарли Чаплином, ей вручали "Оскары" и предлагали самые выгодные контракты. Но на все заманчивые предложения Голливуда Мазина неизменно говорила "нет".

Друзья вспоминают, что во время работы над фильмами выше всего для Феллини было мнение жены. Если Джульетты не было на съемочной площадке, Федерико постоянно звонил ей домой и советовался даже по самым пустячным поводам. Они часто ссорились. Не как режиссер и актриса, а, скорее, как муж и жена. Феллини обвинял Джульетту в сварливости, она его - в нетерпимости. Как будто речь шла о том, кому вечером мыть посуду.

Во время съемок фильма "Сатирикон" они серьезно разругались. Мазина перестала приходить на съемки. Феллини бесился и отказывался снимать. Она появилась на площадке в день, когда снимался самый сложный эпизод - гибель города Инсулы Феличе. Атмосфера была накалена до предела. Джульетта поздоровалась, села в угол и достала из сумочки вязание. С третьей попытки Инсула наконец поддалась, и съемочная площадка превратилась в ураган из камней и пыли. Испуганные лошади едва не смели камеры. После того как Феллини крикнул: "Стоп!", Джульетта спокойно опустила глаза и принялась за вязание.
"ПЕРЕСТАНЬ ПЛАКАТЬ, ДЖУЛЬЕТТА!"
Мазина так и не стала кинозвездой. Ее профессиональная судьба ограничилась четырьмя большими ролями в фильмах одного режиссера. До обидного мало, если знать, что речь идет о великой актрисе. И невероятно много, если помнить, что речь идет о фильмах Феллини. Джельсомина, Кабирия, Джульетта, Джинджер - это были их общие дети. Их признания в любви, которыми они не уставали обмениваться всю жизнь.

В 1963 году главный приз Московского международного кинофестиваля присудили картине Феллини "8 1/2". Но на вручение приза маэстро не явился. Говорят, когда Феллини узнал, что Хрущев уснул на премьере фильма, он уехал с Джульеттой и друзьями на дачу.

Феллини мог ворваться за кулисы и упасть на колени перед никому не известным Никитой Михалковым, поставившим в римском театре "Механическое пианино". Мог снять для пресс-конференции зал в самом роскошном отеле Hassler, ведь там останавливались Чаплин и Одри Хепберн.

Он заказывал свои знаменитые красные шарфы в дорогих ателье. Его мало интересовало, что у Мазины, в отличие от прочих кинозвезд, нет ни меховых манто, ни россыпи бриллиантов. Предпочитал жить в центре Рима, хотя итальянцы с достатком или, по крайней мере, с его популярностью живут в пригородах.

Джульетта улыбалась, экономила, сопровождала Федерико на съемках, оплачивая билеты и гостиницы из своего кошелька, и проводила лето на родине мужа в Римини, а не в загородном доме, на который они так и не накопили.

Юбилейный "Оскар" за вклад в развитие кинематографа оказался последней наградой Федерико. После вручения он оглядел из-под очков зал и крикнул ей, сидевшей в партере: "Перестань плакать, Джульетта!" Все камеры, как по команде, нацелили свои объективы на залитое слезами лицо Мазины. Но Джульетта зарыдала еще сильнее.

"Нужно быть идиотом,- сказал композитор Нино Рота, когда вся Италия обсуждала откровения Стенбек, - чтобы столько лет наблюдать мужчину и женщину и не почувствовать фальшь в их отношениях. Им нечего скрывать. Они любили друг друга".

Александр II и Екатерина Долгорукая
В ее гаснувшем сознании возникали два эпизода жизни. Первый - это свидание в парке. Было это дивным летом, пахло соснами и цветами. С Финского залива дул нежный ветерок. В конце парка, около дороги, ведущей в Красное Село Царскосельского уезда, стоял павильон, украшенный колоннадой, что-то вроде бельведера - круглой террасы с прекрасным видом вдаль. Выстроен этот павильон был при Николае I для императрицы и назывался Бабигон. Здесь 1 июля 1866 года она, девятнадцатилетняя, трепещущая от страха, чуть ли не потерявшая сознание, отдалась своему возлюбленному Саше, Александру Николаевичу, царю Александру II.
И второй эпизод - это прощание с ним пятнадцать лет спустя, когда она, убитая горем, поднялась по ступенькам катафалка, опустилась на колени и припала к телу невинно убиенного. Лицо государя невидимо под красной газовой вуалью. Но она резко сорвала вуаль и долгими поцелуями покрыла изуродованные лоб и лицо, после чего, качаясь, покинула помещение. Вечером того же дня она вновь пришла к гробу, принесла сплетенный из своих прекрасных волос венок и вложила его в руки усопшего - последний дар супругу. Все, что вмещалось между этими двумя судьбоносными для нее моментами, собственно, и было ее жизнью. Они как бы знаменовали ее начало и конец. Потом было лишь доживание на чужбине, куда она удалилась почти сразу же после похорон. С тех пор жила воспоминаниями в окружении свидетелей былого: портретов, фотографий, писем и прочих памятных мелочей. Рассматривая их, перебирая, она уносилась памятью в ту пору, когда была молода и счастлива, любила и была любима, с гореч ью думала о том, как все это трагически в одночасье оборвалось и она оказалась вдали от его могилы.
ЕКАТЕРИНА МИХАЙЛОВНА - КАТЕНЬКА
Первая встреча Катеньки с царем произошла случайно, когда он в августе 1857 года прибыл на маневры, проходившие под Полтавой, и остановился в поместье ее родителей Тепловке. Ей было десять лет, но она очень хорошо запомнила большого статного мужчину с пышными усами и ласковым взглядом. Когда царь, встретив ее в саду, спросил, кто она, Катенька важно ответила: "Я - Екатерина Михайловна". - "А что ты ищешь здесь?" - полюбопытствовал царь. "Мне хочется видеть императора", - чуть смутившись, призналась девочка. Это рассмешило государя и, как передает его биограф М. Палеолог, он усадил ее на колени и поболтал с нею. На следующий день, снова встретив девочку, Александр был поражен ее прирожденной грацией, прелестными манерами и большими глазами испуганной газели. Изысканно-любезно, как будто бы она была придворной дамой, царь попросил ее показать ему сад. Они долго гуляли вместе. Катенька была в восторге и навсегда запомнила этот день.

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...139.5;for=dataС тех пор еще не раз ей приходилось видеть царя и слышать о его благоволении к их семье. Отец Катеньки был из древнего рода князей Долгоруких, он рано умер, оставив кучу долгов. Дабы оградить семью от настойчивых кредиторов, царь принял Тепловку "под императорскую опеку" и взял на себя расходы по воспитанию шестерых оставшихся после смерти князя детей - четверых сыновей и двух дочерей.

На учебу Катеньку определили в Смольный институт, где она, как и ее младшая сестра Мария, поступившая сюда же, выделялась своей красотой. Лицо старшей, Екатерины, в обрамлении чудесных каштановых волос, казалось словно выточенным из слоновой кости. Царь по традиции часто посещал Смольный - заведение находилось под патронажем императорской семьи - и, встретив здесь однажды девицу Долгорукую, узнал в ней ту самую милую девочку из Тепловки. При каждом посещении Смольного, а они стали частыми, Александр подолгу беседовал с Екатериной. Было заметно, что он особенно внимательно относится к ней.

В семнадцать лет Екатерина Михайловна окончила институт и жила на Бассейной. Однажды весной в сопровождении горничной она шла по Летнему саду и встретила императора, тоже совершавшего здесь прогулку. Государь подошел к ней и, не обращая внимания на прохожих, долго гулял с девушкой в одной из боковых аллей. Кончилась эта прогулка тем, что он, наговорив ей кучу изысканных комплиментов, чуть ли не признался в любви.

С этих пор они стали часто встречаться. Гуляли по аллеям Елагина острова, любовались его романтическими прудами, бродили по тенистым лесам в окрестностях Петергофа. И всякий раз государь говорил ей о своей любви. Пройдет год, и Екатерина Михайловна сама полюбит Александра Николаевича - то ли от жалости и сострадания к влюбленному в нее взрослому человеку, то ли потому, что просто пришло время влюбиться и ей. Причем чувство ее было настолько сильным и всепоглощающим, что она не понимала, как могла противиться ему в течение целого года, как не полюбила его раньше.
"НАВЕКИ СЧИТАЮ ТЕБЯ СВОЕЙ ЖЕНОЙ
А потом было то самое свидание в Бабигоне, куда она пришла по голосу сердца. И поцелуи и страстные объятия ее, восемнадцатилетней, и его, сорокасемилетнего, который мог бы быть ей отцом. И торжественная клятва Александра Николаевича. "Увы, - сказал он ей, - я сейчас не свободен. Но при первой же возможности женюсь на тебе, ибо отныне и навеки считаю тебя своей женой перед Богом..."

С этого дня они часто виделись в павильоне, пока не наступило ненастье. Пошли дожди, и пришлось вернуться в столицу. Но и здесь продолжали встречаться. Три-четыре раза в неделю Екатерина Михайловна тайно являлась в Зимний дворец, собственным ключом открывала низенькую дверь и оказывалась в комнате первого этажа, некогда служившей кабинетом Николая I. Отсюда по потайной лестнице, ведущей в царские апартаменты, она поднималась на второй этаж и, трепещущая то ли от страха, то ли от предвкушения встречи, оказывалась в объятиях своего царственного любовника.

Свидания их не остались незамеченными, но говорили о них полушепотом, опасаясь ушей III Отделения, ибо сплетничать о личной жизни государя было небезопасно. К тому же никто поначалу не воспринял известие о новом увлечении царя всерьез.

До этого Александр Николаевич слыл ловеласом, за романом следовал новый роман. Самой, пожалуй, серьезной его связью, если не считать супруги, принцессы Марии Гессенской, в которую он поначалу был сильно влюблен, но к которой скоро охладел, была связь с княжной Александрой Сергеевной Долгорукой, двадцатилетней красавицей и умницей, дальней родственницей Екатерины Михайловны. Увы, роман этот по непонятной причине вдруг оборвался. За ним последовали новые увлечения. И вдруг такое сильное и глубокое чувство. Казалось, он и сам был обескуражен неожиданным чудесным пленом. Любовь к Екатерине Михайловне стала для него смыслом жизни. Ничто: ни власть, ни политика, ни даже семья - не интересовало его так, как эта женщина. Он сам признавался ей в том, что другие женщины отныне для него не существуют. Она - его кумир, его сокровище, вся его жизнь!

Когда им случалось разлучаться, он писал ей пылкие письма, словно юноша снова и снова признавался в любви. Ему вспоминались слова древнего грека поэта Проперция: "Поздняя любовь часто пылает жарким огнем".

Его биограф пишет, что эта поздняя страсть обратилась в главный импульс его жизни: она подавила обязанности супруга и отца, оказала влияние на решение основных политических вопросов, подчинила его совесть и все его существование вплоть до самой смерти.

Если Александру II приходилось совершать поездки за границу, Екатерина Михайловна тайно следовала за ним - в Берлин, на воды в Эмс. Приехав на Всемирную выставку в Париж, она поселилась в скромной гостинице, а по вечерам через потайную калитку приходила к нему в Елисейский дворец. Если же Александр II выезжал на лето в Царское Село, в Петергоф или в крымскую Ливадию, она жила рядом, и они тайно встречались в том же достопамятном для них Бабигоне или на даче под Ливадией. Чтобы не расставаться и чтобы она постоянно находилась при дворе, украшала своим присутствием приемы и балы, Александр II сделал ее фрейлиной императрицы. Он любил наблюдать за ней, прекрасно танцующей, во время бала. А вообще Екатерина Михайловна вела скромный и замкнутый образ жизни, не присутствовала на званых обедах, не ездила в театр.

"Александр Николаевич, - свидетельствует М. Палеолог, - сумел создать из неопытной девушки упоительную возлюбленную. Она принадлежала ему всецело. Она отдала ему свою душу, ум, воображение, волю, чувства. Они без устали говорили друг с другом о своей любви". "Любовники потому никогда не скучают, - писал Ларошфуко, - что они всегда говорят о самих себе". Посвящал ее царь и в сложные государственные вопросы, и в международные проблемы. И нередко Екатерина Михайловна помогала найти правильное решение или подсказывала верный выход. Это говорит о том, что царь полностью доверял ей, больше того, посвящал ее в государственные тайны.
ЕКАТЕРИНА СВЕТЛЕЙШАЯ

Но вот настал день, когда Екатерина Михайловна почувствовала себя беременной. Александр II был, надо прямо сказать, несколько ошеломлен. Неужели он чего-то опасался? Да, конечно, и прежде всего - злословия по поводу его адюльтера. Но не меньше этого его беспокоило другое. Он боялся, что пострадает при родах ее великолепная фигура, равно как и весь ее облик, не говоря об угрозе смертельного исхода.

Все, однако, обошлось, и Екатерина Михайловна благополучно разрешилась от бремени. Она испытала радость первого материнства и счастье быть матерью его сына. Но предшествовали этому весьма примечательные события.

Едва почувствовав приближение родов, Екатерина Михайловна одна, никого не предупредив, отправилась в карете в Зимний дворец. Проникнув туда, как обычно, через потайную дверь, она прилегла на диване в бывшем кабинете Николая I. В час ночи солдат, стоявший на часах у комнаты, где она находилась, разбудил Александра II. Бросились за доктором и повивальной бабкой. Однако доктор жил далеко, а состояние роженицы становилось все более тревожным. Александр Николаевич, бледный от волнения, держал ее за руки и нежно ободрял. Наконец прибыли доктор и повивальная бабка. К половине десятого утра Екатерина Михайловна разрешилась от бремени сыном.

В тот же день ребенка перевезли в дом генерала Рылеева, начальника личной охраны царя. Здесь под присмотром жандармов, что не вызывало ни у кого подозрения, младенец находился первое время. Его поручили заботам русской кормилицы, а потом гувернантки-француженки.

Но шила в мешке не утаишь. Слух о родах быстро распространился. Императорская семья и ближайшие родственники были потрясены. "Возмущались тем, что пятидесятичетырехлетний монарх, бывший уже дедом, не может обуздать своих страстей. Шокировала и громадная разница в возрасте Александра Николаевича и Екатерины Михайловны. Не без тревоги думали о том, не явится ли, ввиду тяжелой болезни императрицы, сегодняшняя фаворитка завтрашней законной супругой..." Эти опасения усилились с рождением следующего ребенка, девочки.

Граф Шувалов, руководитель тайного сыска, имел неосторожность доложить царю о неудовольствии в обществе и в кругу царской семьи открытостью его связи. Граф сделал это по долгу службы: в его обязанность входило следить за тем, как в обществе относятся к особе государя. Это было еще полбеды, но граф в приватных разговорах позволил себе заметить, что государь на все смотрит глазами своей фаворитки. Царь узнал об этом. Не в меру прыткий граф был отправлен послом в Лондон. Александр тем самым показывал, что не намерен ни с кем считаться и позволять вторгаться в его личную жизнь.

Начавшаяся русско-турецкая война на время разлучила влюбленных. Царь находился в войсках. Но, не выдержав разлуки, они встретились в Кишиневе. Однако пришлось все же расстаться. Военные действия развивались молниеносно, и ставка царя была перенесена на болгарскую территорию. Находиться там было опасно для Екатерины Михайловны. В разлуке они каждодневно писали друг другу пылкие послания. В них наряду с личными чувствами Александр II высказывал свой взгляд на происходящее, на эту ужасную войну, тяжело переживал поражения своих войск. Сердце, писал он ей, кровью обливается при виде раненых, "я с трудом сдерживаю слезы". Душой он рвался к ней, но лишь только когда был заключен мир, он, счастливый, смог обнять свою Катюшу. После испытаний и лишений Балканской войны Александр наслаждался теплом и заботой, которыми окружила его Екатерина Михайловна. И он еще больше привязался к ней, сознавая, что она для него все в этом мире. "Смятенной душой он невольно стремился к единственному че ловеку, пожертвовавшему для него своей честью, светскими удовольствиями и успехами, к человеку, думающему об его счастье и окружившему его знаками страстного обожания. Княжна Долгорукая сделалась для него столь необходимой, что он решил посадить ее в Зимнем дворце..." Императрица встретила такое соседство стоически, и лишь однажды у нее вырвалось: "Я прощаю оскорбления, наносимые мне как императрице. Но я не в силах простить мучений, причиненных супруге".

У Александра и Екатерины Михайловны к этому времени было трое детей (четвертый ребенок умер в младенчестве): сын Георгий и дочери Ольга и Екатерина. Пока жива была императрица Мария Александровна, положение их было неопределенным. После ее смерти в 1880 году Александр II наконец смог сочетаться законным, хотя и тайным морганатическим (то есть неравнородным), браком с Екатериной Михайловной. Ей было тридцать два года, ему - шестьдесят два. Их отношения длились уже четырнадцать лет. Женившись на Екатерине Михайловне, император выполнил свою клятву, которую дал ей когда-то: при первой возможности жениться на ней, ибо навеки считал ее женой своей перед Богом.

Решение он принял по истечении срока траура, что было довольно неожиданным для приближенных. Но император не любил советоваться, особенно по личным вопросам. Его самые близкие друзья, граф Адлерберг и генерал Рылеев, узнали о намерении государя за два дня. В последний момент был извещен и придворный священник. Кроме них знали о предстоящем тайном и очень скромном венчании немногие.

Когда государь объявил о своем решении Адлербергу, тот изменился в лице, пишет биограф царя М. Палеолог.

- Что с тобой? - спросил у него Александр II.
Министр двора пробормотал:
- То, что мне сообщает ваше величество, так серьезно! Нельзя ли несколько отсрочить?
- Я жду уже четырнадцать лет. Четырнадцать лет тому назад я дал свое слово. И не буду ждать более ни одного дня.
Граф Адлерберг, набравшись храбрости, спросил:
- Сообщили ли вы, ваше величество, об этом его императорскому высочеству, наследнику-цесаревичу?
- Нет, да он и в отъезде. Я скажу ему, когда он вернется, недели через две... Это не так спешно.
- Ваше величество, он будет очень обижен этим... Бога ради, подождите его возвращения.
Царь коротко и сухо обрезал:
- Я государь и единственный судья своим поступкам.

Акт о вступлении в законный брак императора с фрейлиной княжной Екатериной Михайловной Долгорукой подписали бывшие свидетелями генерал-адъютант граф Александр Владимирович Адлерберг, генерал-адъютант Эдуард Трофимович Баранов, генерал-адъютант Александр Михайлович Рылеев. Обряд бракосочетания был совершен протоиереем церкви Зимнего дворца Ксенофонтом Яковлевичем Никольским.
В тот же день царь подписал тайный указ о присвоении Екатерине Михайловне имени "княгиня Юрьевская" с титулом "светлейшей". Ту же фамилию получали и их дети, а также те, которые могут родиться впоследствии. Все они наделялись правами законных детей в соответствии с положением об императорской фамилии, но не могли наследовать престол, поскольку не принадлежали ни к какому царствующему или владетельному дому. Подумывал Александр II и о возможности коронации своей новой супруги.

Государь поспешил обеспечить материально свою жену и детей, у которых не было никакого личного состояния. А посему составил завещание. Согласно ему, положенная в банк от имени царя сумма в размере трех миллионов трехсот двух тысяч девятисот семидесяти рублей в процентных бумагах является собственностью его жены и их общих детей. В письме к своему сыну от первой жены, наследнику престола, будущему Александру III Александр II просил в случае его смерти быть покровителем и добрым советчиком его жены и детей. "Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи, - писал он. - Таким образом, все имущество, принадлежащее ей теперь, движимое и недвижимое, приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что, если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им мною после их совершеннолетия или при выходе замуж наш их дочерей".

В приписке к письму отец просил сына не забывать и молиться за него, так нежно любящего его отца. ПОКУШЕНИЯ НА АЛЕКСАНДРА
Эти постоянно упоминаемые царем слова о смерти, эта поспешность, с которой он оформил бумаги и заботился о будущем жены и детей, совсем не случайны. Они были продиктованы не столько разницей в возрасте его и супруги, сколько ежедневной опасностью, которой царь подвергался. Не раз, его пытались убить, террористы совершали изощренные покушения... Первый выстрел в царя-реформатора, самого, пожалуй, либерального из всех российских самодержцев, раздался 4 апреля 1866 года. Стрелявший промахнулся. Им оказался двадцатишестилетний террорист Каракозов, член подпольной группы. С этого дня в течение пятнадцати лет так называемые революционеры, а попросту говоря, террористы-убийцы охотились за царем. Год спустя поляк Березовский пытался двумя выстрелами из пистолета поразить царя, но и он промахнулся. Не удался и теракт с подкопом для взрыва мостовой под царским экипажем, как и покушение Соловьева, четырежды выстрелившего в царя во время его прогулки. Неудачной оказалась также попытка вз орвать поезд, на котором царь с семьей возвращался из Крыма. Под рельсы было заложено взрывное устройство огромной силы, но пострадал не царский, а так называемый свитский поезд и его ни в чем не повинные пассажиры. Тогда решили произвести покушение в самом Зимнем дворце. Рабочий Халтурин специально нанялся туда в качестве плотника. Тайком в течение нескольких месяцев вместе с инструментами проносил он динамит (около 50 килограммов) в свою комнатку, расположенную прямо под царской столовой. Покушение было намечено на 5 февраля 1880 года в обеденное время. Лишь случайность спасла Александра II. Когда прогремел взрыв, царя в столовой не оказалось. Бог миловал. Снова погибли невинные - 19 солдат в караульном помещении были убиты и 48 ранены. Три дня спустя Александр II присутствовал на похоронах погибших при взрыве.

Террор, однако, нарастал. Можно было подумать, что неудачи только разжигают аппетит кровожадных "борцов за народное дело". Они не отступали от своих планов и готовили новое покушение. То, что террористы не успокоятся и попытаются продолжить свое черное дело, царь хорошо понимал. Так оно и случилось.

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...139.6;for=dataПодпольная организация "Народная воля" подготовила серию покушений, которые должны были по своей жестокости превзойти все предыдущие. Полиции удалось схватить некоторых заговорщиков. В том числе их руководителя Желябова, "страшного анархиста", как писали о нем тогда газеты. Арестовали и его любовницу Перовскую, "делившую с ним тревожную и полную опасности жизнь травленого зверя".

К тому времени царь решился на созыв Всероссийского земства, то есть, по сути дела, на создание чего-то наподобие законодательного органа из представителей земств и городских дум. Это было бы продолжением "революции сверху", которую Россия переживала с начала 1861 года, а не "революцией снизу", которую пытались навязать народовольцы. К тому времени в стране было отменено крепостное право и крестьяне получили свободу. Все граждане стали равны перед судебной властью. Суд присяжных, независимое следствие, цензурная реформа, преобразование армии - все это пришло с Александром II. Иначе говоря, были сделаны серьезные шаги к правовому государству, к конституционной монархии не путем сокрушающей все и вся революции, а эволюционным, бескровным путем, куда более плодотворным для судеб России, чем тот, которым намеревались идти народовольцы с их программой насильственного преобразования страны.
УБИЙСТВО ЦАРЯ
В марте 1881 года проект о законодательном документе - подобии конституции - должен был быть опубликован. Тогда же полиции стало известно, что на днях будет совершено новое покушение на Александра II.

На фоне чудовищного разгула терроризма жизнь в Зимнем дворце походила на идиллию. Александр II все свободное от государственных дел время проводил с Екатериной Михайловной и детьми. Сохранившиеся фотографии доносят до нас атмосферу, которая царила в семье: тихая радость, полное согласие и счастье. Именно в этот момент во время следствия над Желябовым удалось узнать о том, что в ближайшие дни будет предпринята попытка нового убийства царя. Ему советовали особенно поостеречься 1 марта и не выезжать на традиционный воскресный смотр в манеже - на развод, как тогда говорили. Особенно настаивал на этом министр внутренних дел Лорис-Меликов, прекрасно сознававший всю степень опасности, которой подвергался царь. Умоляла его не рисковать и Екатерина Михайловна. На что Александр возразил: "А почему же мне не поехать? Не могу же я жить как затворник в своем дворце".

В воскресенье, 1 марта, прослушав обедню, приняв министра внутренних дел и наскоро позавтракав, Александр пришел проститься с женой перед отъездом на развод. Сообщил ей, как он намерен провести день. Сначала поедет в Михайловский манеж на развод, после чего заедет к великой княгине Екатерине, живущей вблизи манежа, и вернется без четверти три: "Тогда, если хочешь, мы пойдем гулять в Летний сад". Княгиня Юрьевская сказала, что будет ждать его.

Александр II выехал в закрытой карете. Его сопровождали шестеро терских казаков, седьмой поместился на козлах слева от кучера. За царской каретой в двух санях ехало трое полицейских, в том числе и начальник охраны государя полковник Дворжицкий.

На разводе караулов в манеже, где свободно могли разместиться несколько эскадронов, были также великие князья, генерал-адъютанты и послы, которые имели военный чин. Во время церемонии Александр II выглядел спокойным и уверенным. Покончив с разводом, он, как и намечал, посетил свою тетку великую княгиню Екатерину и выпил у нее чашку чаю.

В два часа с четвертью он вышел от нее и сел в карету, приказав скорее ехать в Зимний. Его сопровождала та же охрана.

Миновав Инженерную улицу, карета выехала на Екатерининский канал и поехала вдоль сада Михайловского дворца. На улице было пустынно, и карета, запряженная орловскими рысаками, шла очень быстро. Несколько полицейских агентов, расставленных по маршруту, наблюдали за улицей. Они видели, как мальчик тащил салазки с корзиной, офицера, двух или трех солдат и молодого человека со свертком в руках. Когда царская карета поравнялась с ним, он бросил сверток под ноги лошадей.

Раздался страшный взрыв, звон разбитого стекла. Из-за поднявшегося густого облака дыма и снега сразу ничего нельзя было разобрать. Слышались крики и стоны. Двое казаков и мальчик с салазками лежали в луже крови, около них - убитые лошади.

Бомбиста схватили выскочившие из саней полицейские. (Им окажется народоволец Рысаков.) Сбежался народ.

Александр II остался цел и невредим, был лишь оглушен взрывом. Казалось, и на сей раз Бог миловал. Пошатываясь, царь направился к бомбисту, которого толпа грозила растерзать. Полковник Дворжицкий спросил царя: "Вы не ранены, ваше величество?" Он ответил: "Слава Богу, я цел". Подойдя к террористу, с минуту смотрел на него и наконец глухим, словно простуженным голосом спросил: "Ты бросил бомбу?" - "Да, я". - "Кто таков?" - "Мещанин Глазов". - "Хорош. - И уже по-французски повторил: - Un joli Monsieur!" ("Хорош господин!")

Полковник Дворжицкий предложил государю скорее сесть в карету и ехать. Как бы отвечая на прозвучавший вопрос "не ранен ли он", Александр медленно ответил, показывая на корчившегося в снегу раненого мальчика: "Я нет... Слава Богу... Но вот..." На что услышал угрожающие слова бомбиста: "Не слишком ли рано вы благодарите Бога?" И действительно, едва царь двинулся дальше, как к нему из толпы приблизился другой террорист, также со свертком, и бросил его под ноги Александру.

Новый взрыв, оглушительнее первого, потряс воздух. Александр и его убийца (им окажется народоволец Гриневицкий) лежали оба на снегу, смертельно раненные. Лицо царя было окровавлено, пальто изорвано. Кругом валялись куски вырванного мяса, он истекал кровью. Глаза его были открыты, губы шептали: "Помогите мне... Жив ли наследник?.."
СИМВОЛ ТРАГИЧЕСКОЙ ЛЮБВИ
Когда первое оцепенение прошло, к царю бросились кадеты, оказавшиеся рядом, и жандармский ротмистр Колюбокин. Тут же находился и третий террорист, некто Емельянов, тоже с бомбой в виде свертка. Должно быть, на случай, если предыдущий взрыв не достигнет цели.

Царя уложили в сани полковника Дворжицкого. Кто-то предложил перенести раненого в первый же дом, но Александр, услышав это, прошептал: "Во дворец... Там умереть..." Вид его был страшен: одежда частично сожжена, частично сорвана взрывом, правая нога оторвана, левая раздроблена и почти отделилась от туловища, лицо и голова иссечены осколками.

На руках (носилок не оказалось) царя перенесли из саней во дворец. Все были перепачканы кровью, как мясники на бойне. В дверь дворца пройти толпой не удалось, тогда ее выломали, и по мраморной лестнице, по коридорам царя пронесли в кабинет. Он был без сознания.

Фельдшер Коган прижал артерию на левом бедре царя. Доктор Маркус при виде медленно раскрывающегося окровавленного левого глаза умирающего лишился чувств. Вошел лейб-медик, известный врач Боткин, но и он оказался не в силах помочь.

Когда княгине Юрьевской доложили, что с царем несчастье, она, не теряя присутствия духа, подбежала к аптечке с лекарствами и, велев слуге нести их в кабинет, сама бросилась туда же. В это время царя как раз вносили. Казаки уложили кровавое месиво на кровать. С редким самообладанием княгиня принялась обмывать раны. Растирала виски эфиром и даже помогала хирургам останавливать кровотечение.

Прибыли наследник, великие князья и княгини. Неизменно у постели умирающего находилась супруга. Вскоре началась агония, длившаяся три четверти часа. Дыхание стало затруднительным, государь продолжал быть в бессознательном состоянии. "Есть ли надежда?" - спросил доктора Боткина наследник. Тот отрицательно покачал головой и проговорил: "Тише! Государь кончается". Протоиерей Рождественский успел еще до этого причастить умирающего.

В три с половиной часа пополудни руки женщины, которую он так любил, навсегда закрыли ему глаза. Все преклонили колени. Кто-то тихо рыдал...

В сладостную пору их всепоглощающей любви Александр II был так захвачен счастьем, так полон им, что намеревался даже отказаться от престола и покинуть Россию. Он мечтал, став простым смертным, поселиться где-нибудь во Франции, в Ницце, и прожить там в тихом счастье остаток дней своих вместе с женой.

После смерти мужа Екатерина Михайловна исполнила его желание и поселилась в Ницце. Здесь и прожила более тридцати лет всеми почти забытая. Впрочем, нет. Одно время за ней почему-то взялся следить начальник заграничной агентуры царской полиции Рачковский. Когда же он принялся писать грязнейшие доносы как на нее, так и на ее детей, вмешался Александр III. Как-никак речь шла о его единокровных брате и сестрах, формально признанных его отцом. Рачковский получил жесточайший нагоняй и перестал совать свой нос куда не следует. Это не помешало ему позже стать начальником личной охраны царя, сменив на этом посту влиятельного генерала Черевина.

Все годы, что Екатерина Михайловна жила за границей, она молилась за упокой души раба Божьего Александра. И не было дня, чтобы не вспоминала о нем, и ждала лишь часа, когда соединится с ним на небесах. С особой радостью восприняла она весть о том, что в Петербурге на месте убийства Александра II воздвигнут величественный храм Воскресения на крови. Он стал для нее лично не только данью памяти покойного государя, но, как она хотела думать, символом их трагической любви.

Байрон и Тереза Гвиччиоли
Впервые Тереза увидела Байрона в салоне графини Альбрицци, этой, как ее называли, венецианской мадам де Сталь. Она пришла сюда, чтобы полюбоваться знаменитым чудом - скульптурным изображением античной Елены Прекрасной, изваянным прославленным Кановой и лично подарившим его хозяйке. Байрону показалось - перед ним живой оригинал греческой красавицы. Златокудрая, с жемчугом зубов, великолепной фигурой, она была достойна кисти Тициана.
ЗЕМНОЙ РАЙ
Он сел рядом с ней и начал болтать о Венеции - волшебном зеленом острове своего воображения, прекрасном, околдовавшем его городе.

Тереза, конечно, кое-что слышала о жизни Байрона в Венеции. Не могла не слышать, когда все кругом только и говорили, что о причудах английского милорда, такого богатого и красивого, такого щедрого и экстравагантного. Его поведение граничило с вызовом, за ним тянулся шлейф сплетен и пересудов, о нем рассказывали разные пикантные истории. Байрон шутил: Венеция - страна счастья и веселья, легких нравов и дивной природы, здесь трудно остаться безгрешным.

Она обратила внимание на его странную привычку жевать табак. В ответ услышала, что ему необходимо обуздать свои челюсти, поскольку он предрасположен к тучности. Много лет, еще с Кембриджа, держит диету, а табак отбивает аппетит.

- Тогда почему вы не занялись спортом? - спросила Тереза.
- Было, занимался, - отвечал он. - Увлекался и боксом, и фехтованием. Плавал, стрелял из пистолета, совершал прогулки верхом, которые и теперь, кстати сказать, не бросаю.

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...146.5;for=dataТерезе вспомнилась шутка о том, сколько лошадей у них в городе: "У нас всего восемь коней, - улыбались венецианцы, - четыре бронзовые, на соборе святого Марка, остальные четыре, живые, в конюшне лорда Байрона".

Они заговорили о Данте и Петрарке, об их бессмертных возлюбленных Беатриче и Лауре. Но это было лишь предлогом. На самом деле они уже думали о себе, о своем будущем.

Граф Гвиччиоли, ее муж (он был старше жены на целых сорок лет), прервал беседу, напомнив, что пора ехать. Тереза поднялась, словно во сне. "Я чувствовала, что меня увлекает какая-то непреодолимая сила", - признается она в своей книге "Жизнь Байрона в Италии", которую напишет потом. И еще добавит, что встреча эта, состоявшаяся в начале апреля 1819 года, "скрепила судьбы их сердец".

В тот апрельский вечер Байрон попросил Терезу о свидании. Она была настолько безрассудна, что согласилась при условии, что честь ее не будет запятнана.

На другой день в обеденный час к ней явился старый гондольер с запиской и отвез к месту, где ждал Байрон. С этого дня они стали встречаться. Виделись в театре, у кого-нибудь из знакомых за ужином, совершали долгие прогулки в гондоле по лагуне, любовались солнечными закатами на острове Лидо.

Никогда Тереза не испытывала ничего подобного, она безоглядно следовала велению своего сердца. Даже Венеция, которую она не любила, - этот мрачный город без цветов, без деревьев, без запахов, без птиц, с его черными гондолами вместо привычных ярких упряжек лошадей - казалась ей теперь земным раем.

Но "земной рай" не может длиться вечно, сокрушалась Тереза. И предчувствие не обмануло ее. Муж сообщил, что они выезжают в Равенну, в их имение на реке По, и пригласил Байрона навестить их. Похоже, старому графу льстило внимание знаменитого поэта к его жене.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИДИЛЛИИ
Тереза занимала все мысли Байрона, он просиживал ночи напролет, сочиняя ей послания, полные нежности и любви. Наконец, не выдержав разлуки и помня о приглашении, он решил отправиться в Равенну.

К подъезду подали роскошную карету, в которой Байрон обычно путешествовал. Громоздкая, украшенная его собственным гербом, подобно знаменитому экипажу Наполеона, она вмещала в себя кровать, походную библиотечку, буфет и обеденный фарфоровый сервиз, серебряную утварь и запас белья.

Путь лежал через Падую, Феррару и Болонью. На берегу По Байрон сочиняет меланхолические стансы, в которых называет Терезу "владычицей своей любви", и сгорает от желания скорее видеть ее.

На седьмой день карета въехала в Равенну - тихий городок неподалеку от моря. Байрона встретило безлюдье тесных улочек и великолепные, знаменитые своими мозаиками базилики. Он остановился в маленькой гостинице на виа ди Порта Сизи. Едва сменив платье, поспешил представиться графу Альбогетти - главному администратору провинции. Тот сразу же пригласил поэта в свою ложу на вечерний спектакль.

Есть ли у него знакомые в Равенне, поинтересовался граф, когда они заняли свои места. "Да, - отвечал Байрон, - я близко знаю графа и графиню Гвиччиоли". "Увы, - сокрушенно вздохнул его сосед, - вряд ли вам удастся повидать графиню, она, кажется, при смерти..."

Известие ошеломило, в отчаянии Байрон вскричал, что, если она умрет, он не переживет ее!

Граф вытаращил на него глаза. Он-то думал, что знаменитого поэта привело в их город намерение увидеть памятники, древние гробницы и прежде всего могилу Данте. А он, оказывается, прибыл сюда в погоне за юбкой!

К счастью, в этот момент появился граф Гвиччиоли и сообщил более достоверные сведения о Терезе. Она серьезно болела, но сейчас, слава Богу, кризис миновал. По его словам, болезнь была вызвана неудобствами переезда. Слабый организм резко отреагировал на перемену обстановки. Истинная же причина заключалась в том, что Тереза, расставшись с Байроном, впала в депрессию, тосковала, почти не ела и довела себя до физического и нервного истощения.

На другой день Байрон отправился к Терезе. С этого момента он стал являться с визитами каждый день, что дозволялось обычаем и не вызывало подозрений. А по ночам Байрон писал ей письма. И все чаще задавался вопросом, любит ли она его и что уготовано им в будущем. "Я - чужак в Италии, - сетует он, - еще более чужестранец здесь, в Равенне, и слишком плохо знаю обычаи этой страны. Боюсь, как бы тебя не скомпрометировать". И не находит ничего лучше, как предложить ей бежать с ним.

Тереза обрадовалась, но не потому, что была согласна, а оттого, что наконец-то уверилась в истинной преданности своего возлюбленного, готового ради нее на все. Само же предложение о побеге отвергла, боясь позора. И выдвинула свой план: она притворится мертвой, как Джульетта, а потом тайно скроется. Предложение позабавило Байрона, но принять его он отказался.

Между тем становилось очевидно, что местные доктора не в состоянии вылечить Терезу. Тогда Байрон предложил выписать из Венеции собственного медика, профессора Алиетти. Тот прибыл в Равенну, и его искусство быстро поставило больную на ноги. Байрона стали называть ее спасителем.

И вот они уже вдвоем скачут к морю, и волны, ласкаясь, касаются копыт их коней, и, завороженные красотой лазурного берега, опьяненные дурманящими запахами трав и соснового бора, забыв обо всем на свете, они отдаются счастливому мгновению. Спешившись, сидят под раскидистыми пиниями, бродят по пахучему чабрецу, внимая пению соловьев и стрекоту кузнечиков.

"Что есть любовь?" - вопрошает он себя. И вспоминает слова Данте о том, что даже ему, мыслителю, неясно, в чем ее суть и каков ее смысл: "...субстанции в ней нет, она - неосязаемый предмет". Поэтому бесполезно объяснять, что такое любовь, - это все равно что спрашивать живущего, что такое жизнь, молящегося - что такое Бог. Это узы и таинство, соединяющие человека не только с человеком, но и со всем живым. В самом деле, рассуждает Байрон, мы приходим в мир и с первого же мгновения стремимся к себе подобным. Найти существо, тебе соответствующее, ум, способный оценить твой, тело, чьи нервы вибрируют вместе с твоими, подобно струнам, сопровождающим прекрасный голос певца, - вот цель, к которой стремится любовь...

Вместе с Терезой пришел он поклониться праху Данте, собрата не только, по ремеслу, но и по горькой судьбе скитальца.

Тереза предложила Байрону сочинить что-нибудь о Данте, наподобие его "Жалобы Тассо".

- Повинуюсь вашим желаниям - они для меня приказ, - шутливо ответил Байрон, словно менестрель, готовый исполнить повеление дамы своего сердца.

Спустя некоторое время он преподнес Терезе "Пророчество Данте" с посвященным ей вступлением.

В Равенне, где все дышало памятью о великом изгнаннике, Байрону хорошо работалось. Впрочем, он должен был бы скорее благодарить не тень умершего, а живую вдохновительницу, безмятежное свое счастье в объятиях молодой женщины, послужившей прообразом его героинь: Ады в "Каине" и Мирры в "Сарданапале", которой были посвящены многие его стихотворения. Он настолько был в тот момент под ее властью, что по ее просьбе оставил работу над "Дон Жуаном" - Тереза сочла поэму безнравственной. Похоже, она вознамерилась наставить своего в прошлом беспутного возлюбленного на путь истинный. И ей это, надо сказать, удалось. Связь с Терезой стала для Байрона неоценимым благом. Он во всех отношениях переменился к лучшему, как заметит его младший друг поэт Шелли, - "это касается и таланта, и характера, и нравственности, и здоровья, и счастья".

Их отношения строились на полном доверии и искренности. Он не скрывал от нее свое прошлое, бурные увлечения, которые пережил. Она знала и о рыжеволосой светской львице Каролине Лем, доставившей ему столько беспокойства и обид, и о жене Анабелле, бросившей его по причине, ему самому не известной. Оставались, правда, уголки души, куда он не впускал никого и где жила память о девочке с очами газели, и о следующей его юношеской пассии, отвергшей "хромого мальчика", и о той, из-за которой он совершил "первый прыжок в поэзию" - о его кузине Маргарет Паркер. Глубоко в душе было запрятано чувство и к Августе - сводной сестре, дочери отца от первого брака, - единственной, кто не отвернулся от него, когда, ославленный, оклеветанный женой, объявленный чуть ли не безумцем, он был затравлен лондонским светом и ужасно одинок.

Ревновала ли Тереза к его прошлому? Пожалуй, да. И не столько к тем, оставшимся далеко в Англии, сколько к той, что родила ему дочь Аллегру. Девочка жила в пансионе при монастыре в Баньякавелло, и Байрон то и дело порывался ее видеть.

В том, что Тереза ревновала, не было ничего удивительного: ведь она любила. Понятен и ее интерес к героиням его поэм: ей казалось, что у них должны быть реальные прототипы, а в основе сюжета должны лежать подлинные события сердечной жизни ее избранника.

Он же боялся не столько того, что любовь, как и всякая страсть, сделает его смешным, сколько того, что она разрушит все помыслы, направленные к добру и славе. Его жена с ее холодным умом не пожелала считаться с его поэтическим призванием. Одержимость творчеством казалась ей изменой, а прихоти и причуды художника - сумасбродством. Ее уравновешенная натура, достаточно эгоистичная и трезвая, не соответствовала бурному его темпераменту. В сущности, она, как Ксантиппа - злая жена Сократа, решила жить с ним порознь и, как спутница Мильтона, оставила его в первый же год супружества.

Иное дело Тереза. Похоже, она понимала, что любить поэта нельзя, не зная и не любя его "безумств". Ей, быть может, недоставало таланта мадам Альбани, многолетней мудрой подруги Альфьери, отважно бросившей мужа - шутка сказать, претендента на английский престол - ради какого-то сочинителя и оказавшей на него огромное влияние как на писателя. (В то время мадам Альбани жила во Флоренции, где был похоронен ее любимый, которому она воздвигла пышную гробницу.) Но в чем Терезе нельзя было отказать, так это в обворожительной простоте и естественности. В Италии, где характер женщины определяют две, казалось бы, несовместимые черты - кокетство и чопорность, она выгодно отличалась от местных дам.

Казалось, идиллия будет длиться вечно, и ничто не предвещало перемен. Они нагрянули внезапно. То ли граф сам что-то заподозрил, то ли нашелся доброхот, открывший ему глаза. Как бы то ни было, он неожиданно объявил, что едет в Болонью осматривать свое имение и что Тереза отправляется с ним. Но и на этот раз разлука оказалась недолгой. Несколько дней спустя они встретились в Болонье.
В ГОСТЯХ У ПЕВЦА ЛАУРЫ

Старый граф, эта хитрая лиса, избрал новую тактику: не желая явно огорчать жену, он вроде бы не препятствовал их свиданиям, но сделал так, что они стали крайне редкими. Почти все время граф проводил в разъездах по провинции, и Тереза вынуждена была сопровождать его.

Среди реликвий в шкатулке у Терезы хранилась одна, особенно ей дорогая. Томик в ярко-красном бархатном переплете - "Коринна", сочинения мадам де Сталь.

Чем же была дорога ей эта книжка? Только ли тем, что вместе с Байроном читала ее вслух? Томик был дорог ей тем, что Байрон оставил на нем свою надпись, вернее, целое послание, ей, Терезе, адресованное. Случилось это в ее отсутствие, когда по требованию графа она как раз выехала с ним в загородное имение. На полях оглавления мелкими буквами поэт сделал надпись по-английски, где, в частности, признался: "Судьба моя целиком зависит только от тебя, а ты - девятнадцатилетняя девушка, которая всего лишь два года как покинула монастырь. Я бы хотел, чтобы ты оставалась там, или, по крайней мере, никогда не встречать тебя в твоем положении замужней женщины.

Но все уже слишком поздно. Я люблю тебя, ты любишь меня, - по крайней мере, ты говоришь об этом и действуешь, как будто так оно и есть, что является великим утешением для меня, что бы там ни произошло... Вспоминай обо мне иногда, когда нас разделят Альпы и Океан, но они не разлучат нас никогда, по крайней мере, до того, пока ты этого сама не пожелаешь".

Тереза не желала разлуки, напротив, всем сердцем стремилась к любимому. И судьба смилостивилась над ними.

Неожиданно граф предложил ей отправиться в Венецию на консультацию к доктору Алиетти. Байрону было разрешено сопровождать ее.

Байрон и Тереза наслаждались тем, что могли останавливаться в одних гостиницах, ехать в одной карете по дороге, взбирающейся на склоны гор, пока наконец перед ними не засверкало море. Это было первое их совместное путешествие, нечто вроде запоздалого медового месяца.

Проезжая неподалеку от Аркуа, Байрон предложил совершить туда паломничество:

В Аркуе есть одна могила:
В ней в саркофаге опочил
Певец Лауры - и уныло
К гробнице странник приходил,
Чтоб там почтить певца страданья...

Никогда здесь не бывавшая Тереза с восторгом приняла предложение, вполне отвечавшее ее романтическому настроению.

Дом Петрарки стоял на вершине холма, к нему вела тропинка. Сверху перед ними открылся вид на сады в долине, на заросли шиповника, ивы и кипарисы, кольцом окружавшие раскинувшуюся внизу деревню и церковь.

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...146.4;for=dataНа втором этаже Байрон и Тереза увидели фреску, изображающую Лауру и Петрарку, кресло, в котором однажды летним утром его нашли мертвым, головой покоившимся на книге.

В альбоме для посетителей они записали свои имена, причем Байрон захотел поставить свое имя непременно рядом с именем Терезы.

Прибыв в Венецию, они остановились в пригороде на еще ранее купленной Байроном вилле Фоскарини. Дом располагался на берегу Бренты, неподалеку от лагуны, его окружал прекрасный английский парк с красивой платановой аллеей, с игрушечными озерцами и перекинутыми через них мостиками. Здесь они были в полном уединении и по-настоящему счастливы. Прогуливались по романтическому саду, катались в коляске вдоль элегантной Бренты, читали вслух, сидя на скамейке у озерца, поэмы Байрона. Вечерами Тереза, играла на фортепьяно, которое он специально выписал для нее.

Места Венеции прекрасной!
О! я провел немало тут
Счастливых дней, святых минут...

В присутствии Терезы ему как никогда хорошо работалось. Она удивлялась: его способность к сочинению была настолько велика, что он умудрялся творить, несмотря на ее болтовню, ибо, как сам признавался, ему лучше работалось, когда он видел ее и слышал ее голос. Его перо двигалось так быстро по листу бумаги, что можно было подумать, будто кто-то диктует ему.

Работал он обычно по ночам и редко ложился до зари. Вставал поздно, завтракал - чай без сахара, желток сырого яйца без хлеба. Затем читал или писал письма. После обеда - прогулка верхом. Вечером - легкий ужин, игра Терезы на фортепьяно или арфе, беседы с ее братом Пьетро о будущем Италии.

Казалось, все шло отлично, о большем блаженстве нечего и мечтать. Однако появились некоторые тревожные признаки в душевном состоянии Байрона. Всегда склонный к сплину, он стал особенно мрачным и меланхоличным. В нем пробудился скитальческий дух, частенько заводил, он речь о "южноамериканском прожекте" - желании раскинуть свой шатер где-нибудь за океаном, куда поэт частенько уносился воображением.

В один далеко не прекрасный для любовников день объявился граф Гвиччиоли и потребовал возвращения Терезы.МЯТЕЖНАЯ НАТУРА
Супруги уехали. Байрон остался один. Перед ним был выбор: либо оставаться в Италии, либо избрать бегство. Он пишет Терезе: "Я намерен спасти тебя и покинуть страну, которая без тебя становится мне ненавистна... Я должен оставить Италию с глубоко раненым сердцем, пребывая в одиночестве все дни после твоего отъезда, страдая телом и душой... Прощай! - в этом единственном слове заключена гибель моего сердца..."

На помощь ему пришла сама Тереза, разыгравшая свою козырную карту. Она вновь серьезно заболела. Всполошившиеся родные сочли приступ настолько серьезным, что легко поддались на ее уговоры вызвать Байрона. Все помнили, какое благотворное воздействие оказал он во время ее предыдущей болезни.

И вот он в доме Гвиччиоли, живет с ними под одной крышей на втором этаже и ежедневно видит свою Терезу. Казалось, все - муж и родные Терезы - смирились с Байроном в роли чичисбея. По обычаю это означало, что он становился чем-то вроде вице-мужа. Чичисбей обязан был сопровождать даму во время прогулок, бывать с ней в обществе, поскольку, согласно старинному правилу, считалось противным хорошему тону в этом случае мужу появляться в свете вместе с женой. Обычай иметь чичисбея избавлял от пересудов и сплетен. Лорд Байрон, признавалась Тереза, играл роль чичисбея с удовольствием, слегка, однако, посмеиваясь. Не до смеха было лишь ее мужу. Его слабо утешал странный обычай, и он по-прежнему чувствовал себя в незавидной роли рогоносца.

Однажды Байрон получил от возлюбленной взволнованную записку. Рано утром, сообщала Тереза, когда она была еще в постели, муж открыл ее секретер и прочел все его письма, которые лежали в ящичке.

Вызывать на дуэль обманутый супруг не стал, но потребовал немедленно покинуть его дом.

Тереза поспешила заверить Байрона, что скорее умрет, чем откажется видеть его.

На следующий день она перешла к активным действиям - заявила своему отцу, что после всего случившегося не намерена оставаться с графом, и испросила у отца родительского разрешения вернуться к нему под его защиту.

История приняла совершенно неожиданный оборот. Старый граф согласился с дочерью и тут же направил просьбу папе Пию VII о невозможности его дочери жить с "таким придирчивым мужем". Папа отнесся к просьбе благосклонно. 12 июля 1820 года он провозгласил "разделение" графа и графини Гвиччиоли (о полном разводе не могло быть и речи, так как в Италии его не существовало).

Три дня спустя Тереза оставила дом графа Гвиччиоли и отправилась в Филетто - летнюю резиденцию своего отца, неподалеку от Равенны. Согласно указанию папы, ей надлежало жить в доме родителя, "как полагается уважаемой и знатной даме, разведенной со своим мужем".

Байрон оставался в Равенне, и разлука длилась уже более двух месяцев. Его письма, которые Тереза заботливо сохраняла, разительным образом начинают отличаться от тех, что писал он ей раньше. Тереза терялась в догадках: что происходит? Отчего переменился тон его посланий? Чем он занят в Равенне? Подозревать в измене и ревновать не было резона. Тогда что же? Скоро ей открылась истинная причина.

Равенна была важным революционным центром, а Байрон участником освободительного движения, главой одной из местных групп. На личные средства он вооружил отряд, посещал собрания карбонариев, встречался с их вождями, был буквально одержим идеей освобождения Италии от австрийского ига, горел желанием внести свой вклад в борьбу.

Мятежная натура поэта требовала активной деятельности. Его меланхолии как не бывало. Охваченный возбуждением, он живет жизнью деятельной, напряженной. В эти дни Байрон осознает, что борьба предстоит нелегкая, но готов пожертвовать и собой, и своим состоянием ради святого дела итальянцев. "Мы намереваемся немного подраться в следующем месяце, если гунны (то есть австрийцы) перейдут через По", - пишет он Терезе в августе 1820 года. Теперь она знала, чем занят Байрон, гордилась и восхищалась своим "влюбленным карбонарием". Понятна ей стала причина, отчего он так скуп на письма, почему не навещает ее. Не догадалась она только об одном, какая борьба шла в душе Байрона. В письме, отправленном в Англию, он писал: "Я чувствую - и чувствую с горечью, что человеку не следует растрачивать жизнь в объятиях и в обществе женщины и чужестранки; что получаемой от нее награды - пусть и немалой - недостаточно для него и что подобная жизнь чичисбея заслуживает осуждения".

Не в силах больше выносить разлуку, Тереза приехала в Равенну и всю зиму прожила у отца, где Байрон часто навещал ее.

Поэт с нетерпением ждал начала восстания. Весь нижний этаж его дома представлял собой арсенал - был завален штыками, ружьями, патронами и прочим оружием и снаряжением.

Весной австрийцы нанесли поражение восставшим в долине Ристи и быстро продвигались в глубь страны. Начались репрессии, почти все друзья Байрона были арестованы, и многие без суда и следствия высланы за пределы папского государства. Байрон всерьез задумывается о том, чтобы перебраться в Швейцарию, так как его "жизнь здесь нельзя считать в безопасности". Обманутый в своих надеждах, он, однако, не пал духом, как многие его сподвижники. "Ни время, ни обстоятельства не изменят моих убеждений или моего чувства негодования против торжествующей тирании", - записывает он в те дни. Не дожидаясь худшего, он благоразумно покидает Равенну и спешит к Терезе, которая еще раньше уехала к отцу в Пизу. Здесь, по словам Терезы, Байрон много работал, как обычно, по ночам. Вечера проходили возле Терезы, а днем в компании своих соотечественников-англичан он совершал прогулки верхом.

Между тем стало очевидно, что Байрон не задержится в Пизе. Местная полиция, переняв эстафету у своих коллег из Равенны, пристально наблюдала за поэтом и предпочла избавиться от столь беспокойного пришельца. Последовало распоряжение: Байрону немедленно оставить город.

Вместе с Терезой, ее братом и отцом Байрон отбыл в Геную - единственное место, где ему разрешили поселиться.
ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО
Вилла, на которой он обосновался с Терезой, называлась Каза-Салюццо и располагалась на холме, возвышающемся над заливом.

Байрон тяжело переживал поражение карбонариев, крушение своих политических надежд, выглядел расстроенным и печальным. Его обуревали сомнения: вправе ли он, человек, ищущий активных действий, устраниться от борьбы, в сущности, изменить делу свободы.

В Италии он теперь не видел такой возможности. Но была Греция. Там совершались деяния высокого мужества. Набат восставшей Эллады взывал к помощи, доносил вести о героических подвигах потомков древних эллинов. Когда-то на этой земле родилась европейская цивилизация, родились любовь к свободе и поклонение красоте - самые прекрасные человеческие качества. И справедливое дело греков было делом всех честных людей. Байрон не мог оставаться в стороне.

..лучше гибнуть там, где и поднесь Свобода
Спартанцев память чтит, погибнувших в бою,
Отдавши за нее так гордо жизнь свою
У Фермопильского бессмертного прохода, -
Чем мертвенный застой...

Ничего не подозревавшая Тереза терялась в догадках, отчего Байрон выглядит таким печальным. Он же не знал, как сообщить ей о принятом решении.

Однажды на террасе, когда она наблюдала за меркнувшими над заливом лучами заходившего солнца, он с грустью сказал, что у него нет ее портрета. Не согласится ли она позировать одному искусному миниатюристу? Тереза ответила слезами, чутьем угадав недоброе предзнаменование в его словах.

Сказать ей о своем решении он так и не решился, а поручил сделать это ее брату, надеясь смягчить удар. Напрасно, однако, полагал он, что Тереза поймет его. Она восприняла известие, словно смертный приговор, плакала, умоляла, наконец, заявила, что он должен взять ее с собой. Когда бы он бросал одну женщину ради другой, то у нее действительно могли быть основания жаловаться, рассуждает Байрон, но "если человек вознамерился отправиться на выполнение великого долга, на честное дело, этот эгоизм со стороны женской "части" просто невыносим". У него были дурные предчувствия. Он предложил Терезе описать его жизнь в Италии. На что она воскликнула: "Никто не пишет жизнеописание живого человека!" Он промолчал в ответ. Байрон был уверен, что не вернется из Греции.

Незадолго перед тем, как им расстаться, Байрон вошел к ней с большой связкой своих рукописей. "Здесь кое-что я нацарапал, - сказал он, - все это вышло из моей головы". - "Я сохраню это до твоего возвращения", - ответила она. "Делай с рукописями что хочешь, - продолжал он. - Можешь сжечь, а может, когда-нибудь удастся продать на аукционе".

В день отплытия, 13 июля 1823 года, Тереза сказала Байрону, что будет ждать его, а в глазах ее читалось мрачное предчувствие: они расстаются навсегда. Тяжелый английский бриг "Геркулес", на котором плыл Байрон, поднял паруса, они колыхнулись под ветром, словно прощальный взмах платка, и корабль взял курс к берегам восставшей Эллады.

На девятый день плавания Байрон с дороги отправил Терезе письмо. "Моя дорогая Тереза, у меня всего несколько мгновений, чтобы сообщить тебе, что все у нас в порядке и что мы уже далеко по дороге Леванта. Будь уверена, что я люблю по-прежнему и что самые прекрасные слова не смогут выразить лучше ту же мысль. Всегда нежный к тебе Б.".

Предчувствия не обманули Байрона, он умер на греческой земле, в Миссолунгах, десять месяцев спустя после того, как простился с Терезой. Думал ли, вспоминал ли Байрон о ней в свои последние минуты? Брат Терезы, находившийся возле Байрона, уверял, что последняя фраза была сказана им по-итальянски: "Я оставляю в этом мире нечто дорогое". Можно понять, она адресовалась Терезе.

Константин Симонов и Валентина Серова Декабрьским утром 1975 года в фойе Театра киноактера внесли гроб. Несколько десятков собравшихся, половина из которых пришла на панихиду из чистого любопытства, с ужасом разглядывали раны на лице умершей, которые не смог скрыть даже толстый слой грима. Поверить в то, что в гробу лежит Валентина Серова — некогда ослепительная красавица, популярнейшая актриса, прославившаяся фильмами «Девушка с характером», «Сердца четырех», «Жди меня», не мог никто. Если бы не выставленный в изголовье портрет смеющейся кинобогини…
«ЖДИ МЕНЯ…»
Она стала суперзвездой в 1939 году, когда на экраны вышел фильм «Девушка с характером». В титрах Валентина Половикова, дочь известной в те годы актрисы Клавдии Половиковой, значилась уже под фамилией своего знаменитого мужа, «сталинского сокола», Героя Советского Союза Анатолия Серова. Однако красивый роман Валентины и Анатолия (Серов мог вечером проводить жену в Ленинград, а потом сесть в самолет и утром с огромным букетом цветов встречать ее уже на перроне Московского вокзала или всего на несколько минут прилететь к ней в Москву с учений) длился недолго. В мае 39-го при испытаниях новой модели самолета летчик погиб, оставив беременную 22-летнюю женщину вдовой. Сына, родившегося через три месяца после смерти отца, Валентина в его память назвала Анатолием.

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...=91.5;for=dataАктриса становится частой гостьей в Кремле, где на правительственных приемах Сталин сажает ее и вдову Валерия Чкалова рядом с собой. Во время одной из встреч с сильными мира сего Валентина неожиданно попросила предоставить ей новую квартиру вместо той, в которую она с Анатолием въехала незадолго до его гибели. Просьба актрисы была, разумеется, удовлетворена. Знакомые удивлялись — как можно пятикомнатные хоромы в Лубянском проезде, принадлежавшие ранее репрессированному маршалу Егорову, поменять на двухкомнатную квартиру на Никитской. Валентина молчала в ответ. Не объяснять же каждому, как это больно — возвращаться в квартиру, где каждый угол напоминает о так трагически закончившейся любви. Даже улица теперь была переименована в проезд Серова.
«…И Я ВЕРНУСЬ…»
Чтобы забыться, все свое время Валентина старалась проводить в Театре имени Ленинского комсомола, где ее очень ценили и доверяли только главные роли. В 1940 году она начала играть в спектакле «Зыковы». Роль Павлы удалась ей, как никакая другая. Но что-то мешало актрисе полностью отдаваться чувствам своей героини. «Впоследствии она вспоминала, — рассказывает историк и театровед Виталий Вульф, — что ей очень мешал один из зрителей. На каждом спектакле «Зыковых» этот молодой человек с букетом цветов сидел в первом ряду и испытующим взором следил за ней. Как позже выяснилось, он не пропускал вообще ни одного ее спектакля. Это был начинавший тогда входить в моду поэт Константин Симонов. Ему было 24 года».

Их роман стал, впервые за всю новейшую истории Союза, достоянием всей страны. А после опубликования в январе 42-го в «Правде» стихотворения Симонова «Жди меня», посвященного Серовой, их любовь стала использоваться пропагандистской машиной государства в своих целях. И небезуспешно. Так, историки Великой Отечественной причисляют появление стихотворения «Жди меня» и одноименного фильма с Валентиной Серовой в главной роли к таким же достижениям, повлиявшим на исход войны, как разгром немецкого наступления под Москвой и Сталинградская битва.

Однако любовь Симонова к Ваське (поэт не выговаривал буквы «л» и «р» и именно так называл свою музу и будущую жену) не была взаимной. Да, Валентина принимала его ухаживания, была с ним близка, но говорить «люблю» и становиться женой не торопилась. Поэтому когда весной 42-года во время выступления в госпитале для высшего комсостава она познакомилась с генералом Рокоссовским, то почувствовала, что влюбилась. Сильно, безумно, без оглядки на мнение окружающих, которые, разумеется, не упустили возможности посплетничать о верности той, которая «ждет». Будущий маршал на момент встречи с Серовой был свободен: его жена и дочь пропали без вести. Страстный роман бравого военачальника, бывшего старше кинозвезды на двадцать один год, развивался на глазах у всех. Однако это не помешало Симонову, конечно же, обо всем знавшему, сделать в 1943 году Валентине предложение, а ей, искренне любившей Рокоссовского, принять это предложение и стать женой входившего в большой фавор поэта и драматурга. Что заставило ее так поступить, осталось загадкой. Может, верно утверждение, что женщины любят ушами, а устоять перед действительно блестящими стихами Симонова было невозможно. А может, Валентине захотелось простого человеческого, как ни банально это звучит, счастья, уюта, отца для подрастающего сына. К тому же объявилась семья Рокоссовского, и любовный треугольник, которые светские шутники называли «ССР» (Серова — Симонов — Рокоссовский) был обречен.
«…ТОЛЬКО ОЧЕНЬ ЖДИ…»

Симонов, часто выезжающий в командировки, писал Валентине каждый день. «Нет жизни без тебя. Не живу, а пережидаю и считаю дни, которых, по моим расчетам, осталось до встречи 35–40. Верю, как никогда, в счастье с тобой вдвоем. Я так скучаю без тебя, что не помогает никто и ничто…»

Поначалу Симонов и Серова производили впечатление действительно счастливой семейной пары. В роскошной квартире на улице Горького, где только один зал занимал около шестидесяти квадратных метров, собирались веселые компании, на даче в Переделкине специально для Валентины был построен бассейн. Супруги вместе ездили за границу. Правда, взглядов на жизнь они придерживались разных: во время визита во Францию Симонов пытался уговорить Ивана Бунина вернуться в СССР, а Серова, когда муж на мгновения отлучался от стола, шептала великому писателю: «Не возвращайтесь ни в коем случае».

В 1945 г. цензура разрешила выход картины «Сердца четырех», запрещенной ранее как «не соответствующей генеральной линии по патриотическому воспитанию масс». А еще через год вышел фильм «Композитор Глинка», за работу в котором Серова получила Сталинскую премию и звание заслуженной артистки. Ей было всего 29 лет, и она вряд ли могла предположить, что на этом счастливая, по крайней мере внешне, полоса ее жизни подошла к концу.

«Что с тобой, что случилось? — напишет ей в одном из писем Симонов. — Почему все сердечные припадки, все внезапные дурноты всегда в мое отсутствие? Не связано ли это с образом жизни? У тебя, как я знаю, есть чудовищная русская привычка пить именно с горя, с тоски, с хандры, с разлуки…»

http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...=91.3;for=dataВалентина и в самом деле все сильнее и сильнее увлекалась алкоголем. Дошло до того, что суд лишил Серову родительских прав и родившуюся у них с Симоновым в 1950 году дочь Машу воспитывала бабушка. Клавдия Михайловна Половикова оказалась дамой со стальным характером и в борьбе то ли за внучку, то ли за алименты от ушедшего в 57-м году к другой женщине Симонова заняла круговую оборону, не подпуская Валентину к собственной дочери ни на шаг. Серова умоляла, требовала у матери, которую она ненавидела, ставя слово «мать» в своих письмах в неизменные кавычки, обращалась к бывшему мужу и в суд, чтобы ей дали возможность видеться с Машей. Но ей такой возможности не давали. Уж слишком убедительно звучали объяснения Клавдии Михайловны, что ее спившаяся дочь, упустившая сына (Анатолий действительно был хроническим алкоголиком и закончил жизнь в 35 лет), не сможет достойно воспитать девочку. И Серова, которая, казалось, еще вчера, сидела на кремлевских приемах рядом со Сталиным, уже ничег о не могла сделать.
«…ЖДИ, КОГДА НАВОДЯТ ГРУСТЬ…»
http://mail.rambler.ru/mail/mail.cgi...=91.6;for=data«Запах пыльных книг, пролитого вина, папиросного дыма и высыхающего актерского грима — это запах моего детства, — будет позже вспоминать дочь актрисы Мария.- Это ее комната… Над ворохом бумаг сидит женщина с копной изведенных пергидролем волос. Опухшие веки, резкие морщины. Над ее головой портретный снимок: красивое лицо, ненатуральность позы, улыбки, взгляда — чуть-чуть. Типичный снимок актрисы в роли. Как предсказано было: «…и постарев, владелица сама/ Себя к своим портретам приревнует…» И эти два лица принадлежат одному человеку — не так давно актрисе в зените славы и теперь забытой почти всеми, исстрадавшейся, спившейся женщине. Моей матери…Мать была в жизни такой, какой была в его стихах: «Злой и бесценной, проклятой — такой нет в целой вселенной другой под рукой». И он любил в ней эти «две рядом живущих души» одинаково страстно, потому что они составлял и одно-единственное — сумасшедшее, из огня в полымя существо, понять которое было трудно, а не любить — невозможно».

Опустившуюся женщину старались не замечать. Даже обожавший ее Константин Симонов напишет в письме: «Люди прожили четырнадцать лет. Половину этого времени мы жили часто трудно, но приемлемо для человеческой жизни. Потом ты начала пить… Я постарел за эти годы на много лет и устал, кажется, на всю жизнь вперед…»

«Он еще долго писал ей, — продолжает Виталий Вульф, — объяснял, что разлюбил, сообщал, что если встретит человека, которого полюбит, то, не колеблясь, свяжет с ним свою жизнь, советовал и ей выйти замуж, желал ей счастья и того, чтобы она «не разрушила еще одну жизнь так, как уже разрушила один раз».

Но, судя по всему, забыть ее он не сумел, хотя делал все возможное и невозможное, чтобы стереть из памяти ту страсть, что сжигала его. Лирических стихов он больше не писал, с дочерью Машей был нарочито сух, имя Серовой не произносил никогда. Все было давно кончено. У него был свой дом, новая семья, жена, дети. Только почему-то, когда Алла Демидова, готовясь к съемкам в фильме Алексея Германа «Двадцать дней без войны» по сценарию Симонова, сделала себе грим Серовой, он разозлился не на шутку, разволновался, требовал, чтобы Демидову сняли с роли. Нику в фильме сыграла Людмила Гурченко…
«…ЖЕЛТЫЕ ДОЖДИ…»
На дворе стоял 1975 год, а последняя серьезная работа в кино осталась у Серовой в 46-м. Она числилась в штате Театра киноактера, в котором у нее не было работы. «А работа подстегивала ее, тогда она держалась, — говорит Вульф. — Но в последнее время ее не было, и она изо дня в день слышала только одно: «Нет, Валечка, для вас нет ничего».

А Серова верила — или хотела верить — что она все еще нужна. «Простите меня за настырность, — будет писать актриса в ЦК КПСС, — но больше нет сил висеть между небом и землей! Всю грязь, которую на меня вылили, я не могу соскрести с себя никакими усилиями, пока мне не помогут сильные руки, которые дадут работу и возможность прежде всего работой доказать, что я не то, чем меня представляют. Я готова на любой театр, только бы работать. Я недавно прочла несколько отрывков и статей о бывших преступниках, возвращенных к жизни, которым помогли стать людьми дружеские руки, добрые человеческие отношения, доверие. Неужели я хуже других? Помогите… Глубоко уважающая Вас В. Серова».

Но ответа не было. И тогда женщине приходилось снова распродавать личные вещи, драгоценности. Все деньги уходили на выпивку. 10 декабря Валентина Васильевна отправилась в театр за зарплатой. На улице услышала за спиной: «Это кто, Серова? Та самая? А я думала, она умерла». Что было дальше, не знает никто. Приятельница актрисы Елизавета Конищева, безуспешно пытаясь дозвониться до Валентины, отправилась к ней домой. Открыла дверь своим ключом и в ужасе отшатнулась. В коридоре полупустой, как будто нежилой квартиры, лежало некогда божественное тело некогда безумно обожаемой женщины. Символу верности, любви и того, что все будет хорошо, было 58 лет…

Симонов, отдыхавший в Кисловодске, на похороны не приехал, прислав 58 красных гвоздик. Но забыть Серову не мог. Незадолго до смерти попросил дочь привезти ему в больницу архив Валентины Васильевны. «Я увидела отца таким, каким привыкла видеть, — вспоминает Мария Кирилловна. — Даже в эти последние дни тяжкой болезни он был, как всегда, в делах, собран, подтянут, да еще шутил… Сказал мне: «Оставь, я почитаю, посмотрю кое-что. Приезжай послезавтра»… Я приехала, как он просил. И… не узнала его. Он как-то сразу постарел, согнулись плечи. Ходил, шаркая, из угла в угол по больничной палате, долго молчал. Потом остановился против меня и посмотрел глазами, которых я никогда не смогу забыть, столько боли и страдания было в них. «Прости меня, девочка, но то, что было у меня с твоей матерью, было самым большим счастьем в моей жизни… И самым большим горем…»

Жаклин Кеннеди и Аристотель Онассис
Свадьба самой стильной женщины Америки, бывшей супруги президента, «святой» Джеки и греческого магната, «пирата» и самого богатого человека в мире, Аристо Онассиса, прочно вошла в историю XX века на правах громкого международного скандала.

http://cs419017.vk.me/v419017621/efe/NZShzprWmBg.jpg

Это стало одним из самых обсуждаемых событий в мире. Американцы возмущались. Жаклин предала память любимого мужа и самого популярного президента США, со дня смерти которого прошло «всего» 5 лет! Многие так и не простили ей эту «измену» и даже отказались произносить ее новую фамилию полностью, сводя ее к одной пренебрежительной букве О.

Первая леди Америки

С юных лет Жаклин Бувье уяснила для себя — все мужчины изменяют своим женам. Для нее эта мысль была так же привычна, как и воздух, которым она дышала. Перед глазами был пример отца — импозантный, умеющий себя подать мужчина, он не стеснялся заводить многочисленные романы, хотя был женат на матери Жаклин. Для родителей подобный союз закончился крахом, но Джеки продолжала обожать отца и верила, что он все делал правильно, иначе быть не может. Дочь всегда была на его стороне. На протяжении всей своей жизни она будет искать черты отца в своих любовниках и мужьях, позволять быть игрушкой в руках сильных мира сего и страдать от одиночества и унижения.
http://cs419017.vk.me/v419017621/f05/rBfS4-ZEwSg.jpg1942 год. Жаклин 13 лет

Однако если Джеки и была уготована борьба с собственными ошибочными представлениями, ареной для нее стал не тихий провинциальный городок, а сердце огромной страны. Справляться со своими проблемами и «зализывать» сердечные раны ей предстояло на глазах миллионной публики. Все испытания она прошла с лучезарной улыбкой на лице, за что ее часто называли «холодной», лишенной настоящих, человеческих эмоций, хотя мало кто знает, что все это время творилось в ее сердце. Возможно, оно истекало кровью.

Свадьба Жаклин и Джона Кеннеди стала для американцев настоящей сказкой. Подающий надежды, симпатичный сенатор Джон Фицджеральд Кеннеди и эффектная интеллигентная Джеки Бувье моментально превратились в любимцев Америки. Когда Джон стал 35-м президентом Соединенных Штатов, страна с распростертыми объятиями встретила новую первую леди. Впервые Америку представляла такая гармоничная пара, впервые у страны была молодая и красивая жена президента.http://cs419017.vk.me/v419017621/f0c/e-Z1YXW4WxU.jpgСемья Кеннеди. Август, 1962 год

Однако на деле брак Жаклин и Джона оказался глянцевой картинкой, на оборотной стороне которой царили бесконечные измены Кеннеди, он даже не считал нужным скрывать их. Для него Джеки была идеальной женой, повышающий его рейтинг в глазах публики. За все унижения Жаклин «отыгрывалась» на внешней атрибутике. С каждым внутренним переживанием она все больше оттачивала свой безупречный стиль в одежде, пока не превратилась в икону, на которую равнялись женщины всего мира.

Встреча с «пиратом»

С бизнесменом экстра-класса, миллиардером с аргентинским паспортом Ари Онассисом Жаклин познакомила ее сестра Ли, вечная соперница и в то же время самый преданный ей человек. Аристотель был не только баснословно богат, он был страстен, сексуален и умел быть обворожительным. Его окружала аура мощной животной энергии, силе которой не могли противиться представительницы прекрасного пола. Джеки не стала исключением. Против воли своего мужа и его брата Роберта она отправилась на роскошную яхту Онассиса, на тот момент бизнесмен встречался с ее сестрой и даже подумывал на ней жениться. Но встреча с первой леди его поразила, после круиза он подарил обеим дамам драгоценности. Подарки, предназначенные Джеки, оказались более дорогими, чем те, что достались ее сестре. Через месяц президент США был убит.

Братья Кеннеди ненавидели Онассиса. Особая взаимная неприязнь «связывала» Аристотеля с Робертом Кеннеди, который, по мнению Онассиса, постоянно вставлял ему палки в колеса. Аристотель нажил свое состояние, используя бесподобное деловое чутье бизнес-гения и отсутствие каких-либо принципов. Первый миллион он заработал к 25 годам. Этот везучий «вор в законе» раздражал конкурентов своими удачными сделками и личным флотом супертанкеров, а антимафиозные структуры — своим огромным состоянием. Его было сложно уличить, все нужные люди уже были у Аристотеля «в кармане». Бобби Кеннеди подписал себе смертный приговор, став Генеральным прокурором и объявив войну мафии. Ходили слухи, что на деньги Онассиса был сделан смертельный выстрел в будущего президента, у бизнесмена были личные причины ненавидеть Роберта. После смерти президента Джона Кеннеди у Бобби был роман с его вдовой Жаклин Кеннеди, женщиной, которую Аристо уже наметил себе в жены.

По иронии судьбы Онассис так и не женился на той, с кем мог бы стать по-настоящему счастлив — певице Марии Каллас. Греческие страсти, бушевавшие в этой паре, идеально удовлетворяли темпераменты обоих любовников. Они были словно половинками целого, но доступность Марии, ее всепрощающая любовь были слишком обыденны для Ари. Ему не хватало опасности, драйва, ему нужна была женщина страстная и неприступная одновременно. За свои деньги он мог купить все что угодно, кроме признания и любви народа. У Джеки Кеннеди была красота и известность, она манила его своей идеальностью, и она могла помочь ему восстановить свои права в Америке…

Шокировать весь мир

Онассис стал все чаще навещать Жаклин, она была рада его поддержке и сочувствию. Казалось, он понимал все ее проблемы. Ее тяготил образ святой мученицы, которой суждено всю жизнь нести на себе крест несчастной вдовы самого популярного президента. Она была любима народом и по праву уже считалась живой легендой, но у нее не было одного — защиты. После смерти мужа она безумно боялась новых покушений на клан Кеннеди, и более всего боялась за двоих своих детей. Брак с сильным и всемогущим Аристо мог решить все ее проблемы, денежные в том числе. Единственным человеком, выступающим против этого брака, был Бобби Кеннеди. Он открыто заявил, что, пока он жив, Джеки не выйдет замуж за Онассиса. Его слова оказались пророческими. 5 июня 1968 года Бобби, который уверенно шел к посту президента Соединенных Штатов, был застрелен.

Сергей Есенин и Айседора Дункан
Три коротких года продлился безумный роман Айседоры Дункан и Сергея Есенина — союз, поразивший современников и оставивший множество вопросов для последующих поколений. В талантливой танцовщице поэт нашел женщину, гениальностью не уступающую ему самому.

Сына зажиточного крестьянина с Рязанщины, белокурого паренька Сережу Есенина столица приняла как родного. Ангельская внешность, мечтательные глаза, эмоциональные стихи о родине, которые он декламировал звонким, чистым голосом, мгновенно растапливали сердца самых искушенных слушателей. Особенно — женщин. «Сельский самородок» рано стал отцом — в 19 лет. Но отцовские обязанности никак не хотели сочетаться со званием самого модного поэта Петрограда. Первая любовь Анна и маленький Юрий остались где-то позади, воспоминаниями из прошлой жизни.

http://cs419017.vk.me/v419017621/ee2/bWNC-B8wtUk.jpgИрма (приемная дочь Айседоры), Айседора и Есенин
Его приглашают выступать на вечерах в литературных салонах, под его чары попадают самые красивые столичные дамы. Нарочито славянский стиль в одежде и образ душки-пастушка постепенно сменили строгие костюмы, в которых не стыдно зайти в редакции газет, где он печатался. В одной из редакций он познакомился с Зинаидой Райх, она-то и стала его первой официальной женой. Фотографию их двоих детей поэт будет постоянно носить в нагрудном кармане, но ужиться с Зинаидой не смог.

Таков он был в обличие белокурого херувима. Ревнивый, отчаянный, отрицающий любые оковы, брачные в том числе. Если любил — то со всей страстью, на которую была способна его раздольная русская душа. А в памяти его прочно закрепились слова матери: «Если бьет мужик — значит, любит». Таким его и увидела знаменитая американская танцовщица, прибывшая в Советский Союз для создания собственной школы, где дети занимались бы не классическим балетом, а свободно двигались по сцене, выражая в танце все свои чувства и эмоции.

Айседора Дункан знала от силы пару десятков слов по-русски, удивительно, но этого крохотного словарного запаса с лихвой хватило на то, чтобы при встрече с молодым русским поэтом восхититься: «Ангель». А заглянув в его глаза, прошептать: «Тчорт».

Танцовщица и куртизанка

Дора Анджела Дункан родилась в Сан-Франциско. Нищета, в которую семья окунулась сразу же после ее рождения, надолго запомнилась танцовщице. Став знаменитой, она старалась окружать себя красивыми и дорогими вещами, жила в лучших номерах лучших отелей, а своих юных воспитанниц обучала только в роскошных интерьерах, заботясь о том, чтобы они всегда были сыты и довольны.

Стилем своего танца она бросила настоящий вызов пуританской Америке, где век назад показать оголенную ножку было верхом неприличия. Айседора же (это имя она взяла как яркий псевдоним) не только танцевала в свободно развевающихся одеждах, подобных тунике греческих богинь. Она не стеснялась появляться на сцене обнаженной, едва прикрытой струящейся тканью. Раскованный «танец будущего» знаменитой «босоножки» символизировал свободу женщины от закостенелой общественной морали.

Секретарь Айседоры Лола Кинел в своей книге «Под пятью орлами» признается, что для нее Дункан была самой знаменитой куртизанкой того времени, «в старинном, широком и величественном понимании этого слова». Ни один из ее возлюбленных не мог добиться от нее согласия стать женой, а ее дети не были рождены в законных браках.http://cs419017.vk.me/v419017621/ee9/py9ALHTXS50.jpg
Айседора Дункан
Нелепая гибель обожаемых сына и дочери, а после и смерть третьего ребенка, умершего еще в младенчестве, опустошили Айседору. И хотя излучаемой ею молодости духа хватило бы еще не на один страстный роман, в 40 лет она уже и не думала о том, что ей суждено пережить, пожалуй, самую захватывающую любовь своей жизни. Когда известная лондонская гадалка предсказала ей скорую свадьбу на русской земле, Айседора просто рассмеялась ей в лицо и ушла не заплатив. Осенью 1921 года она встретила Есенина…

Интригующий роман

В тот вечер Есенин был одержим мыслью о том, чтобы на творческом вечере увидеться со знаменитой танцовщицей, которую советское правительство приветствовало как настоящую королеву. Из Кремля ей присылали «паек» — вкуснейшие деликатесы, невиданная роскошь для обнищавшей Москвы. Ее школе выделили превосходные апартаменты, она принимала на обучение девочек 4—10 лет, которых родители посылали учиться не столько из любви к танцу и искусству, сколько для того, чтобы спасти их от голода.

Чувственное выступление Дункан с любимым полупрозрачным атрибутом — шарфом — вызвало бурные аплодисменты у публики и шквал эмоций в душе Есенина. Он уже заочно влюбился в эту необычную женщину без возраста. После танца, в окружении новых друзей, она принимала поздравления и у всех на глазах с присущей ей непосредственностью сразу же поцеловала известного поэта в губы. «Он читал мне свои стихи, — рассказывала Айседора переводчику и директору Школы танцев Илье Шнейдеру. — Я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал гений!».

Очарованные друг другом, Есенин и Дункан в ту же ночь покинули всеобщее веселье, отправившись в квартиру Айседоры. Их роман поражал друзей и знакомых поэта. Одни были недовольны тем, что танцовщица «появилась и увела их Сережу», другие удивлялись смиренности и покорности, с которой Айседора реагировала на оскорбительные выходки поэта, третьи недоумевали, как эти двое умудряются общаться одними лишь жестами и взглядами. Есенин не признавал иного языка кроме родного, а Дункан так и не освоила русский. Тем не менее, они оставались вместе.

Приближался май 1922 года, а с ним — гастроли Дункан по Западной Европе и США. По условиям контракта Айседора должна была скоро покинуть Москву, но не представляла дальнейшей жизни без своего «Сергея Александровича» (она любила называть поэта полным именем). Есенин согласился ехать с возлюбленной, загранпаспорт ему выдали после убедительного заявления о том, что он поспособствует изданию книг русских поэтов в Берлине. Германия была первым пунктом в их долгом путешествии.

«Сергей Есенин, русский мужик, муж несравненной Айседоры Дункан…»

За границу Сергей и Айседора отправились как муж и жена. Оба знали, что американская «полиция нравов» настроена крайне негативно к незарегистрированным союзам, и появляться в США без штампа в паспорте Есенину было просто опасно. В Хамовническом загсе оба выразили желание носить двойную фамилию — Дункан-Есенин. Правда, в Германии их брак признали недействительным, и им пришлось жениться еще раз. Теперь Айседора стала просто Есениной. А чтобы не смущать молодого мужа значительной разницей в возрасте, она «слегка» изменила дату своего рождения, оказавшись старше Сергея не на 18, а всего на 9 лет.

В Европе оказалось, что финансовые дела танцовщицы идут хуже некуда. На счет в банке был наложен арест, дом продан, имущество расхищено. И все же, верная своим привычкам, Айседора разъезжала на шикарном автомобиле, не давая поэту ни минуты отдыха. «Берлинская атмосфера меня издергала вконец. Если бы Изадора не была сумасбродной и дала мне возможность где-нибудь присесть, я очень много бы заработал и денег…», — говорил он Шнейдеру.

Путешествие по Италии привело его в лучшее расположение духа, но тоска по родине мучила его. Лола Кинел, сопровождающая пару, вспоминала в своих мемуарах, как во время прогулки в гондоле по каналам Венеции поэт вспоминал свое детство, жизнь в России и громко распевал русские песни.

Америка вызвала у Есенина еще большее раздражение. Его возмущал местный «сухой закон», хорошего алкоголя было не достать, и поэт, уже давно пристрастившийся к крепкой выпивке, довольствовался подпольным виски. Его выводили из себя американцы, которые на рассказ о том, что он пишет стихи и является национальным поэтом, задавали странные вопросы: «Так, а чем же вы зарабатываете себе на жизнь?».

От бессилия и озлобленности он дебоширил и устраивал скандалы, а наутро заголовки газет пестрели сообщениями: «Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой танцовщицы, несравненной Айседоры Дункан…». Здесь он был никем. Неприкаянный поэт, муж известной жены, оторванный от всего того, что он так любил и превозносил в своих стихах. С каждым месяцем отношения между супругами накалялись, пока они не стали друг другу чужими.

«Изадора, адье!»

«Я увезла Есенина из России, где условия жизни еще трудные. Я хотела сохранить его для мира. Теперь он возвращается в Россию, чтобы спасти свой разум, так как без России он жить не может», — говорила Айседора. Друзья Есенина едва могли его узнать.

У поэта остались привычки холеного денди, носил он только дорогую одежду, пудрил лицо, его речь стала спутанной и неуверенной. Свои заморские скандалы он объяснил тем, что хотел, чтобы его запомнили. Хотя бы так. Айседора уговорила его лечь в клинику, а ей самой предписали курортное лечение на Юге, которое она собиралась совместить с гастролями, но Есенин с ней ехать отказался.

Он приехал на вокзал проститься, а после ее отъезда решил, что к Дункан больше не вернется. «Все, Изадора, адье!», — заявил он друзьям. Несколько месяцев они с Айседорой обменивались душевными телеграммами, пока Есенин не поставил жирную точку. «Ты меня очень озлобила. Люблю тебя, но жить с тобой не буду. Сейчас я женат и счастлив. Тебе желаю того же», — хотел было написать он, но в итоге лишь телеграфировал, что встретил другую женщину.

Он действительно больше не вернулся к «своей Изадоре», или просто Дуньке, как он любил ее называть. Загадочная смерть поэта в номере гостиницы «Англетер», где они когда-то останавливались вдвоем, потрясла Айседору до глубины души. «Я рыдала о нем много долгих часов, сколько могла...», — говорила она своей приемной дочери Ирме. Как законной жене ей принадлежало право на его наследство, благодаря огромным переизданиям книг, немалое. Дункан от наследства отказалась в пользу родных поэта, хотя уже тогда остро нуждалась в деньгах.

Здесь выплыл на свет интересный факт — Айседора и Сергей никогда не были официально разведены, хотя после расставания с Дункан Есенин женился на Софье Толстой. Как такое могло произойти — загадка. Танцовщица пережила поэта всего на два года, по иронии судьбы, даже уход из жизни превратив в страшное представление со своим любимым танцевальным атрибутом — шарфом.

Людмила Дербина – Николай Рубцов
Николай Рубцов (1936–1971) – выдающийся лирический русский поэт, за свою недолгую жизнь успел издать лишь четыре сборника стихов. Он родился 3 января 1936 года в Архангельской области. Когда началась война, его семья переехала в Вологду, а отца вскоре забрали на фронт. Однако спустя несколько месяцев жена Рубцова-старшего неожиданно умерла, и дети остались одни. Так, маленький Николай и его брат Борис были отправлены в детский дом в маленький северный городок Тотьму. Когда же война, наконец, закончилась, мальчики надеялись, что их отец вернется и заберет их домой. Но тот так и не приехал. Он предпочел жениться, завести новую семью, а о детях от первой супруги навсегда забыть. Ранимый, обидчивый и слишком мягкий, Николай Рубцов не мог простить такого предательства отцу. Он еще больше замкнулся в себе и стал записывать в маленькую тетрадку свои первые стихи. С тех пор он не переставал сочинять, всерьез увлекшись поэзией.Летом 1950 года, когда семь лет школы были закончены, Николай поступил в лесной техникум, а спустя два года отправился в Архангельск, где больше года работал на корабле помощником кочегара. Затем будущий поэт отслужил в армии и переехал в Ленинград. К 1962 году у него вышел первый сборник стихов, он женился, поступил в московский Литературный институт. Казалось, в жизни появилась определенность, в семье росла маленькая дочка, как поэт, Рубцов стал известен среди московских литераторов и считался довольно талантливым молодым человеком. Однако из-за пристрастий к алкоголю и пьяных дебошей его выгоняли из института и восстанавливали несколько раз опять. Тем не менее пить он не прекратил.Семейная жизнь дала трещину. Поэт ушел от жены, уехал в Вологду, а Союз писателей выделил ему крохотную квартиру в небольшом доме на улице Александра Яшина. С маленьким чемоданом в руке, в старом пальто и берете Николай Рубцов приехал в другой город, чтобы начать новую жизнь. Спустя два года у него появилась женщина, которая стала его самой большой любовью и сыграла в судьбе поэта роковую роль.Ее звали Людмила Дербина. Она была начинающей поэтессой и знала Рубцова еще с начала 60-х годов, когда впервые увидела его в Москве в общежитии Литературного института. Однако тогда молодой женщине поэт не понравился. «Он неприятно поразил меня своим внешним видом, – вспоминала она намного позднее. – Один его глаз был почти не виден, огромный фиолетовый «фингал» затянул его, несколько ссадин красовалось на щеке. На голове – пыльный берет, старенькое, вытертое пальтишко неопределенного цвета болталось на нем. Я еле пересилила себя, чтобы не повернуться и тут же уйти. Но что-то меня остановило». Встреча начинающих поэтов была мимолетна, и в тот год они больше не встречались. Дербина вышла замуж и родила дочь.Она вспомнила о поэте лишь спустя несколько лет, когда прочла второй его сборник «Звезда полей», принесший Николаю Рубцову широкую известность:Я забыл, что такое любовь,
И под лунным над городом светом
Сколько выполнил клятвенных слов,
Что мрачнею, как вспомню об этом.Н. РубцовЛюдмила Дербина решила во что бы то ни стало разыскать бывшего знакомого. Уставшая от неудачной семейной жизни, оставшаяся с маленькой дочерью на руках, она вдруг почувствовала, насколько близок ей этот простой, скромный и ранимый человек. В конце июня 1969 года Дербина выезжала в Вологду. «Я хотела сделать его жизнь более-менее человеческой, – вспоминала она много лет спустя, – хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло».Они встретились 23 июня, когда Людмила, найдя адрес поэта, пришла к нему на квартиру. Вечером того же дня они уплывали в Тотьму. «Почему так тянуло меня к этому человеку и почему так сопротивлялось этому все мое существо? – спрашивала себя поэтесса, – Рубцов был для меня существом чисто духовным, но никаких свойств, присущих мужчине, настоящему мужчине, мне казалось, в нем не было».К тому же поездка, начавшаяся так романтично, стала неприятной для них обоих. На теплоходе поэт сильно выпил и поругался в буфете. Дело чуть не дошло до драки. Людмиле удалось успокоить разозленного друга и отвести того в каюту. В Тотьме Рубцов опять напился. Когда он выпивал, то становился совершенно другим человеком: злым, агрессивным, непредсказуемым. Ему был нужен лишь повод, чтобы выплеснуть все накопившееся, а он всегда находился. Тогда, неожиданно встретив в городе друзей, компания решила отметить встречу и направилась в маленькое кафе на берегу реки. Там Дербина над чем-то неосторожно пошутила. И тут, вне себя от ярости, поэт вскочил, швырнул на стол вилку и выбежал на террасу. «Я почувствовала себя весьма скверно, – рассказывала Людмила, – было неудобно перед ленинградскими супругами, я не знала, как быть дальше. Однако пошла к Рубцову и молча села напротив него».Он с ненавистью смотрел ей в глаза и вдруг сказал, что у них разные дороги. Это означало, что он прогоняет ее. Женщина, сгорая от обиды и стыда, схватила сумочку и, не оглядываясь, побежала на пристань. Она стояла в очереди за билетами, не находя объяснения грубому и жестокому поведению поэта. «Я уже подходила к окошечку билетерши, – вспоминала Дербина. – Вдруг кто-то потянул меня за рукав. Я обернулась. Передо мной стоял Рубцов – само смирение, сама кротость, с мольбой в тревожных глазах: “Люда, не уезжай! Прости меня! ” Моему изумлению не было предела. Сначала я была глуха и непримирима. Рубцов не отходил. Я осталась».В августе 1969 года Людмила Дербина поселилась недалеко от Вологды и устроилась работать в библиотеке в небольшой деревне. Оттуда по выходным она могла выезжать в город и часто видеться с тем, в кого уже давно была влюблена. Поэт так же часто приезжал к ней и иногда оставался на несколько дней. «Рубцов стал мне самым дорогим, самым родным и близким человеком. Но… Мне открылась страшная глубь души, мрачное величие скорби, нечеловеческая мука непрерывного, непреходящего страдания. Рубцов страдал. Он был уже смертельно надломлен… В его глазах часто сверкали слезы, какая-то невыплаканная боль томила его».Их отношения то обрывались, то опять возобновлялись. Поэт ревновал все сильнее, часто устраивал пьяные скандалы, а Людмила, собирая вещи, в который раз уходила прочь. «Создалась ситуация: невозможно жить вместе и невозможно расстаться, – писала в своих воспоминаниях Дербина, – я ощущала себя в западне». К тому же что-то трагическое, необъяснимое было в их романе. Николай однажды пророчески написал: «Я умру в крещенские морозы». Так и случилось.В начале января 1971 года, несмотря на трудности в их взаимоотношениях, Дербина и Рубцов решили пожениться. Регистрация брака была назначена на 19 февраля. Спустя несколько дней после подачи заявления, 18 января, молодые отправились с друзьями отмечать какое-то событие в клуб. Рубцов в очередной раз приревновал Людмилу к какому-то журналисту. Когда его успокоили и инцидент, казалось, был исчерпан, веселая компания отправилась догуливать на квартиру к Николаю. Там он изрядно выпил и стал опять приставать к возлюбленной с упреками и оскорблениями. Тогда друзья, посчитав, что лучше им уйти, а молодым выяснить отношения наедине, поспешили удалиться. В квартире остались только Рубцов и Дербина.«Я отчужденно, с нарастающим раздражением смотрела на мечущегося Рубцова, – вспоминала о той страшной ночи Людмила Дербина, – слушала его крик, грохот, исходящий от него, и впервые ощущала в себе пустоту. Это была пустота рухнувших надежд. Какой брак?! С этим пьянчужкой?! Его не может быть! Рубцов допил из стакана остатки вина и швырнул стакан в стену над моей головой… Он влепил мне несколько оплеух… Я стояла и с ненавистью смотрела на него».К утру Людмила попыталась уложить спать разбушевавшегося любовника, однако тот толкался, кричал и махал руками. А потом, вдруг резко схватив женщину за руки, стал тянуть ее в постель. Людмила вырвалась и испуганно отскочила. «…Рубцов кинулся на меня, с силой толкнул обратно в комнату, – рассказывала Дербина, – теряя равновесие, я схватилась за него, и мы упали… Рубцов тянулся ко мне рукой, я перехватила ее своей и сильно укусила. Другой своей рукой, вернее, двумя пальцами правой руки, большим и указательным, стала теребить его за горло. Он крикнул мне: “Люда, прости! Люда, я люблю тебя! ”…Сильным толчком Рубцов откинул меня от себя и перевернулся на живот. Отброшенная, я увидела его посиневшее лицо».Испуганная женщина выбежала из дома и в первом же отделении милиции сообщила, что убила своего мужа. Милиционеры не поверили и посоветовали выпившей дамочке отправиться обратно домой. Когда же та сказала, что ее муж – поэт Николай Рубцов, сотрудники милиции насторожились и все-таки пошли посмотреть, что произошло.Судебный процесс был долгим и мучительным. Сначала Дербину поместили в клинику для душевнобольных, но она всячески отказывалась оставаться там, предпочитая тюремную камеру соседству с тяжелобольными людьми. Она вспоминала, что все были заинтересованы, чтобы суд проходил за закрытыми дверями и всячески принуждали убийцу дать на это согласие. Людмила согласилась, однако долго потом жалела об этом. Ее приговорили к восьми годами лишения свободы. Однако ей пришлось отсидеть пять с половиной лет, после чего она была выпущена на свободу и отправилась в Ленинград.Ее книга о жизни с Николаем Рубцовым «Воспоминания» вышла в 1994 году. Дербина отрицала свою вину, доказывала, что убийство было непредумышленным, как многие считали в то время. «Убивать его? – восклицала Дербина. – Такой чудовищной мысли у меня не было… Я ведь его не хотела убивать, бросать своего малолетнего ребенка и идти на долгие годы в тюрьму». Она также вспоминала, что перед смертью поэт несколько раз жаловался на боли в сердце и обращался к врачу. Это, а также некоторые другие обстоятельства смерти, заставили судебно-медицинских экспертов вынести много лет спустя совершенно иное суждение о том, что, возможно, поэт умер в результате острой сердечной недостаточности. Так это или нет, теперь доказать уже невозможно.
«Мой путь – это путь покаяния, – писала Людмила Дербина, – Как я оплакала Николая, знает одно небо. И мне оплакивать его до конца моих дней. Ничтожен суд людской, но благодатен, животворящ и бесконечно облегчающий душу суд Божий! Я исполнила наложенную на меня священником епитимью: три года простояла на коленях, кладя земные поклоны. И вдруг почувствовала: я не оставлена, не забыта, спасена!»

Вероника Тушнова – Александр Яшин
Не отрекаются любя,
Ведь жизнь кончается не завтра



Известная советская поэтесса Вероника Михайловна Тушнова (1915–1965) родилась в Казани в семье профессора медицины, биолога Михаила Тушнова. Ее мать, Александра Тушнова, урожденная Постникова, была намного моложе своего супруга, отчего все в доме подчинялось лишь его желаниям. Приходивший поздно домой, много работавший, строгий профессор Тушнов нечасто виделся с детьми, отчего дочь боялась его и старалась избегать, скрываясь в детской.
Маленькая Вероника всегда была задумчивой и серьезной, любила оставаться одна и переписывать стихи в тетрадки, которых к концу школы собралось несколько десятков.
Страстно влюбленная в поэзию, девушка была вынуждена покориться воле отца и поступить в медицинский институт в Ленинграде, куда незадолго до этого переехала семья Тушновых. В 1935 году Вероника закончила обучение и поступила на работу лаборанткой в Институт экспериментальной медицины в Москве, а через три года вышла замуж за Юрия Розинского, врача-психиатра. (Подробности жизни с Розинским неизвестны, так как родственники Тушновой предпочитают молчать об этом, а семейный архив поэтессы до сих пор остается необнародованным).
В Москве, в свободное от работы время, Вероника Михайловна занималась живописью и поэзией. В начале июня 1941 года она подала документы в Литературный институт имени А. М. Горького, но начавшаяся война помешала осуществлению заветной мечты. Тушнова уехала на фронт медсестрой, оставив больную мать и родившуюся к тому времени дочь Наташу.
На фронте ночами будущая поэтесса исписывала тетрадные листы все новыми и новыми стихами. К сожалению, современные литературоведы называют их неудачными. Однако раненым и больным, которые находились на попечении Вероники Михайловны, до этого не было дела. Они дали ей короткое прозвище «доктор с тетрадкой». В госпитале Тушнова успевала писать диссертацию, помогала раненым, лечила не только их тела, но и искалеченные души. «Все мгновенно влюблялись в нее, – вспоминала фронтовая подруга Тушновой Надежда Лыткина, – она могла вдохнуть жизнь в безнадежно больных… Раненые любили ее восхищенно. Ее необыкновенная женская красота была озарена изнутри, и поэтому так затихали бойцы, когда входила Вероника…»
Современники, знавшие Тушнову, считали ее «ошеломляюще красивой». Темноволосая, смуглая женщина, похожая на восточную красавицу, обладала очень мягким и добрым характером. Она никогда не повышала голос, со всеми говорила предельно тактично и уважительно, на грубость отвечала улыбкой и безграничной добротой. Ее друзья и знакомые отмечали в Тушновой еще одно поразительное качество – не знающую пределы щедрость. Всегда приходившая на помощь в любое время дня и ночи, до конца жизни она жила предельно скромно, но очень любила делать подарки: родным, друзьям, соседям, даже просто случайным знакомым. «Она из всего создавала счастье», – говорила ее близкая подруга. Марк Соболь вспоминал, что все писатели были «чуть ли не поголовно влюблены в Веронику» и добавлял: «Она была удивительным другом».
Однако женская судьба поэтессы была трагична – ее красивая и разделенная любовь не могла закончиться счастливо. Ее возлюбленный – известный русский поэт Александр Яшин (настоящая фамилия Попов; годы жизни 1913–1968) – был отцом четверых детей и мужем душевнобольной женщины. Уйти из семьи он не мог. Понимая это, не желая оставлять детей любимого без отца, Вероника Михайловна ничего не требовала, ничем не мешала Яшину, который также пылко и нежно любил ее. Влюбленные старались не афишировать свои отношения, ничем не выдавали свою зрелую и сильную любовь:



Стоит между нами
Не море большое -
Горькое горе,
Сердце чужое…


В. Тушнова



Страстный и романтичный Александр Яшин, чувствуя непонимание и одиночество в семье, каждые выходные шел к Веронике, где утолял свою потребность в женской ласке, теплоте и любви. Они встречались тайно. Выезжая из Москвы на любой уходящей электричке, влюбленные останавливались в подмосковных деревнях, гуляли по лесу, иногда ночевали в одиноких охотничьих домиках. Возвращались они всегда разными дорогами, чтобы не выдать своей тайной связи.



Сколько же раз можно терять
Губы твои, русую прядь,
Ласку твою, душу твою…
Как от разлуки я устаю!


В. Тушнова



Однако Александр Яковлевич был очень заметной фигурой в советской литературе – лауреат государственной премии, автор широко известных прозаических и поэтических произведений, функционер Союза писателей СССР. Его отношения с малоизвестной и не уважаемой в литературной среде поэтессой не могли остаться незамеченными. Вскоре об их романе заговорили. Большинство осуждали эту связь, многие приписывали Тушновой карьеристские устремления, другие открыто обвиняли Яшина в недостойном поведении – в измене несчастной больной женщине и потакательстве недостойной распутнице. И Александр Яковлевич, и Вероника Михайловна стали избегать общество литераторов, предпочитали общаться только с верными друзьями. Именно в эти годы, в очень короткий период времени Тушновой были созданы циклы лирических стихотворений, обессмертивших ее имя. Достаточно вспомнить «Сто часов счастья» или «Не отрекаются любя».
Счастье же влюбленных поэтов и в самом деле длилось недолго. Тушнова неизлечимо заболела онкологией и угасала на глазах. Умирала она в страшных мучениях. Долгое время, прикованная к больничной койке, она старалась не выдавать слабость и боль тела. Принимая друзей в палате, она просила их подождать за дверью, причесывалась, надевала цветастое платье и встречала их с неизменной улыбкой на лице. (Мало кто знал, что сильнейшие антибиотики стягивали ей кожу на лице, и каждая улыбка была для несчастной мучительно болезненной.) Когда больную навещал Яшин, Тушнова преображалась, и в глубине ее грустных глаз сияли искорки счастья. Лишь об одном жалела она в такие часы: «Какое несчастье случилось со мной – я жизнь прожила без тебя».
Вероники Михайловны Тушновой не стало 7 июля 1965 года, когда ей едва исполнилось 50 лет. Прославившая ее книга (стихотворения из которой сегодня знает любой мало-мальски грамотный человек в России) «Сто часов счастья» появилась незадолго до смерти поэтессы и была посвящена ее единственной любви – поэту Александру Яшину:



Любовь на свете есть!
Единственная – в счастье и в печали,
В болезни и здоровии – одна,
Такая же в конце, как и в начале,
Которой даже старость не страшна.


В. Тушнова



Яшин долго и тягостно переживал смерть Вероники Михайловны. Через несколько дней он написал одно из своих самых известных стихотворений, посвященных Тушновой:



Чтоб не мучиться поздней жалостью,
От которой спасенья нет,
Напиши мне письмо, пожалуйста,
Вперед на тысячу лет.
Не на будущее, так за прошлое,
За упокой души,
Напиши обо мне хорошее.
Я уже умерла. Напиши.


А. Яшин



Через три года после «любимой Вероники» умер и Александр Яковлевич. Волею судьбы, он скончался от рака – той же самой болезни, которая поразила тело его любимой. За несколько дней до своей смерти он писал: «Завтра мне предстоит операция… Насколько я понимаю – трудная. Тяжело представить себе что-либо более печальное, чем подведение жизненных итогов человеком, который вдруг осознает, что он не сделал и сотой, и тысячной доли из того, что ему было положено сделать».
Влюбленные навсегда соединились вместе, без пересудов, ненужных разговоров, зависти и злости недоброжелателей, упреков и непонимания близких людей. А их стихи до сих пор читают потомки, будто проживают с ними еще одну жизнь.

Татьяна Окуневская – Иосип Броз Тито
Красивая, независимая, всегда державшаяся с достоинством актриса Татьяна Окуневская (1914–2002) покорила сердца советских мужчин – от простых рабочих до влиятельных и известных чиновников. Зрителям она запомнилась как беззаботная и веселая актриса. Но кто знал ее тяжелую, почти трагическую жизнь, тот понимал, насколько трудно давались ей жизнерадостность и не сходившая с лица обворожительная улыбка.

Татьяна Кирилловна Окуневская родилась 3 марта 1914 года в Москве. В третьем классе будущую актрису выгнали из школы из-за отца, который поддерживал белогвардейцев во время Гражданской войны. Девочка была переведена в другую школу, где сумела завоевать уважение и оставаться неизменным лидером среди одноклассников на протяжении семи лет. Она так отстаивала справедливость, что как-то, повздорив с мальчишками, была выброшена со второго этажа школы, но, к счастью, отделалась лишь легкими ушибами. После школы Татьяна поступила в архитектурный институт.

Однажды, когда Окуневская уже училась на первом курсе, на улице к ней подошли двое мужчин и предложили сняться в кино. Роль, которую дали девушке, оказалась незначительной, но гонорара хватило на то, чтобы несколько месяцев кормить всю семью. Так началась карьера в кино одной из самых известных актрис Советского Союза. На киностудии она познакомилась со своим будущим мужем Дмитрием Варламовым, за которого вскоре и вышла замуж. В то время ей было всего семнадцать лет. Молодой муж часто не появлялся дома, изменял и нередко избивал Окуневскую. Через три года, родив дочь, она ушла от Варламова, вернувшись в родительский дом.

В 1937 году отца девушки арестовали, а вскоре он был расстрелян прямо на Ваганьковском кладбище у одной из вырытых могил. Родственники узнали об этом лишь спустя двадцать лет…

А пока, как дочь «врага народа», актрису уволили из театра и запретили сниматься в кино. Татьяна Окуневская, знаменитая и независимая, через год вышла замуж за писателя Бориса Горбатова, то ли, как вспоминала она, от отчаяния, то ли от благодарности за помощь ее семье. Но и этот брак не был счастливым.

Яркая, красивая, обворожительная актриса пленила сердца мужчин, не оставляя равнодушными и правительственных чиновников. Лаврентий Берия, давно наблюдавший за ней с экрана, однажды послал к Окуневской неизвестного мужчину с приглашением приехать в Кремль. Но на полпути машина, в которую села актриса, свернула с дороги и помчалась в особняк, где растерянная Татьяна увидела Берию. Что произошло в тот вечер, Окуневская не любила вспоминать даже в преклонном возрасте. Оскорбление, обида, тяжелые душевные муки не давали ей спокойно рассказывать об одном из самых страшных эпизодов ее жизни. Когда же актриса приняла ухаживания президента Югославии Иосипа Броз Тито, возмущенный Лаврентий Берия, а также некоторые работники КГБ арестовали Окуневскую, даже не предъявив ей ордер на арест.

Прекрасный «белградский» роман советской актрисы и югославского маршала был самым светлым и счастливым эпизодом в жизни этой очаровательной женщины. А начался он в тот день, когда в 1946 году Окуневской предложили отправиться в турне по нескольким европейским странам в сопровождении других деятелей советского кино. По приезде в Югославию, где с большим успехом шел фильм «Ночь над Белградом» с Окуневской в главной роли, восторженная публика оказала приехавшей актрисе очень теплый и дружеский прием. В ее честь будущим югославским президентом, а тогда еще маршалом страны Иосипом Броз Тито, был организован званый обед. «Это была дивная встреча. Он пришел ко мне с розами, на которых еще не высохла роса», – вспоминала потом Татьяна Окуневская.

В тот вечер Броз Тито признался, что давно влюблен в русскую красавицу, но пока не может предложить ей законный брак. Благородный и честный, он рассказал, что в Югославии плохо смотрят на браки с иностранцами, тем более таких высокопоставленных правительственных чинов, как он. Прощаясь, он добавил: «Потом мы обязательно поженимся».

Красивая обольстительница, смелая и дерзкая Окуневская так приглянулась Броз Тито, что тот, будучи уже пятидесятилетним мужчиной, влюбился в русскую актрису как юноша. Пылкий югослав умел ухаживать, как никто другой. Замечательно говоря по-русски, обладая превосходным чувством юмора, маршал Тито понравился приехавшей актрисе. Он выглядел всегда элегантно, одевал исключительно дорогие костюмы, а смуглая кожа придавала его лицу моложавый, свежий вид.

Говорили, что у него было не только несколько жен, но и не один десяток любовниц. Когда однажды считали имущество уже покойного югослава, в списке недвижимости значилось более тридцати вилл, многие из которых он покупал для встреч с самыми красивыми женщинами не только Европы, но и мира. Рассказывали, что в одно время у Тито наблюдалась очень нежная дружба с Лолобриджидой.

Его первая жена, Пелагея Белоусова, была родом из омской деревни, где находился в то время плененный офицер Иосип Броз. После свадьбы в России он забрал жену на родину, где спустя год у них родился сын Жарко. После разрыва с Белоусовой в 1952 году Тито женился на тридцатидвухлетней Иованке Будисавлевич, простой деревенской девушке.

А пока шел 1946 год, и покидая Югославию, Окуневская прощалась с Тито. Он просил ее остаться, быть с ним, обещал построить для нее киностудию и жениться на красивой русской. Но актриса уехала, вернувшись в Россию. Влюбленный в нее югослав не желал оставлять Окуневскую. Долгое время после каждого спектакля «Сирано де Бержерак» из югославского посольства в Москве приносили огромную корзину редких, темно-бордовых, почти черных роз.

Коммунист, романтик, югославский лидер был зрелой любовью Татьяны Окуневской. Воспитанный в военной академии, он до конца своей жизни сохранил галантные манеры держаться с людьми, а особенно женщинами. «Он не хватал, не целовал, не валил», – вспоминала известная актриса и добавляла: «Это был платонический роман».

В последний раз Броз Тито предпринял попытку покорить «прекрасную русскую», когда организовал для ее театра Ленком гастроли по Югославии. В день отлета из Москвы к актрисе подошел руководитель театра Берсеньев и сообщил: «Вы должны остаться в Москве, в противном случае гастроли будут отменены». И она осталась, так и не встретившись с Тито.

Роман Окуневской с известным югославским коммунистическим лидером, ставшим потом президентом Югославии, окутан легендами. Он продолжался недолго, но прекрасное платоническое чувство и многолетняя разлука делали любовь романтической и красивой.

13 ноября 1948 года Окуневскую арестовали в своем доме за «агитацию и пропаганду». Проведя больше года в одиночной камере, терпя изнурительные допросы и постоянные избиения, она была осуждена и отправлена на 10 лет в лагерь в Джезказгане. За все это время ее законный муж Борис Горбатов не вспомнил о жене ни разу, а спустя несколько лет, выселив мать актрисы из своей квартиры, женился на другой. Больше пяти лет Татьяна Окуневская провела в лагерях, выполняя самые тяжелые работы на лесоповале, терпя голод и жестокость, теряя встретившихся друзей, не надеясь выйти на свободу живой. Ее переводили из лагеря в лагерь, ужасы которых так и не смогли сломить ее гордый и сильный характер.

В 1954 году больная, худая и изнеможденная, бывшая прославленная актриса вернулась в Москву. Врачи, осмотревшие ее, категорически запретили принимать какие-либо лекарства. Они не взялись ее лечить, не веря, как эта женщина осталась жива, сохраняя при этом оптимизм и бодрость духа. Окуневская поселилась у своей дочери, устроилась в Театр Ленинского комсомола, где ей отводились лишь отрицательные роли. «Порой я думала, что лучше бы осталась в лагере, там было даже легче», – вспоминала она в то время.

Татьяна Окуневская никогда больше не вышла замуж и, смеясь, всегда повторяла дочери: «Если заговорю о замужестве, сразу вызывай психиатрическую неотложку».

Связь с Тито оборвалась сама по себе. Но до конца своих дней актриса вспоминала самого галантного, воспитанного, интеллигентного мужчину в ее жизни. Югославский маршал скончался в мае 1980 года. Русская актриса пережила его на 22 года, уйдя из жизни в мае 2002 года.

«Настоящего Иосипа Броз, думаю, знала я одна, – вспоминала после смерти Тито его последняя жена Иованка. – Он никому не позволял приближаться к себе, всегда держал дистанцию. Он был человек крутого нрава, дурного характера». Но Татьяна Окуневская, одна из самых красивых актрис советского кино, сильная и отважная женщина, познала прославленного югослава с другой стороны – как самого нежного, предупредительного и мягкого мужчину.

Маргарита Коненкова – Альберт Эйнштейн
Любимая женщина Альберта Эйнштейна, о романе с которой знали немногие, была советской подданной. Долгое время их отношения скрывали как американская сторона, так и отечественные секретные органы. И лишь в конце XX столетия об истории любви Маргариты Коненковой и великого ученого стало известно широкой общественности не только по некоторым просочившимся сведениям бывших секретных агентов, но и по личному архиву Коненковых, который был обнародован и выставлен на аукцион «Сотби» в конце 1980-х годов.
Материалы о пребывании Коненковой в Америке до сих пор не рассекречены, и, возможно, многого мы так и не узнаем. Что на самом деле делали она и ее муж в Соединенных Штатах, в настоящее время остается неясным. Действительно ли Маргарита уехала туда для сопровождения мужа-скульптора или же выполняла секретное задание советской стороны – обязана была получить сведения по разработке американцами атомной бомбы.
Хотя к атомному проекту Эйнштейн никогда не был привлечен, тем не менее он мог знать о ходе создания американской бомбы. Возможно, Коненкова получила специальное задание завербовать ученого. Такую версию подтверждал и бывший советский разведчик Павел Судоплатов, который в 1995 году утверждал, что «Маргарита Коненкова числилась в кадрах советской разведки под агентурной кличкой Лукас и выполняла задачу по “оказанию влияния” на американских ученых, участвовавших в создании атомной бомбы».
Из Советского Союза чета Коненковых выехала в 1923 году, якобы для участия в выставке в Нью-Йорке. Но их пребывание в Америке затянулось на долгие двадцать лет.
Сергей Коненков был известен не только на родине, где ему давно присвоили имя «русского Родена», но и за границей, где пользовался огромным успехом. Русский скульптор, член Российской Императорской Академии Художеств и Академии художеств СССР, получал заказы от влиятельных людей Америки. Именно в своей мастерской он впервые и встретил будущего любовника собственной жены – Альберта Эйнштейна.
Это произошло в 1935 году, когда Коненков получил заказ на создание бронзового бюста ученого, и тот пришел, чтобы позировать художнику. Маргарита Коненкова часто вспоминала ее первую встречу с великим физиком и отмечала, что он был «удивительно скромным человеком, и часто в шутку говорил, что известен лишь своими пышными волосами». После их встречи Коненков часто бывал в Принстонском университете, где работал над скульптурой, однако сорокалетняя супруга мастера стала посещать Принстон чуть ли не каждую неделю. Сначала ее визиты не казались странными. Но вскоре некоторые стали замечать весьма теплые отношения ученого с русской дамой.
Она была очаровательна. «Маргарита была так прекрасна, что показалась мне творением какого-то неведомого художника, – вспоминал русский скульптор о первой встрече с будущей женой. – И руки – необыкновенно красивые руки, с тонкими изящными пальцами… Таких рук я не видел никогда!».
Она не хотела иметь детей, поскольку боялась испортить свою идеальную фигуру. Детей ей заменяли крысы, к которым Маргарита была так привязана, что не расставалась с ними ни на день. Мужчин она боготворила и кружила им головы.
В молодости, уже будучи невестой Коненкова и живя с ним в гражданском браке, Маргарита заводила романы с известнейшими советскими представителями искусства, музыки, литературы. Сергей Рахманинов, Федор Шаляпин – совсем не полный список поклонников Маргариты. Несомненно, что супруга скульптора была искушена в любовных делах. Часто она даже не обращала внимание на мужа и иногда открыто флиртовала с очередным кавалером. По словам очевидцев, однажды во время приема Федор Шаляпин и Маргарита на глазах у гостей закрылись в отдельной комнате, чем настолько расстроили Коненкова, что тот, ругаясь и требуя от жены открыть дверь, даже заплакал. Когда она вышла, то была столь спокойна и невозмутима, что удивила даже людей свободных нравов.
Приехав в Америку и сбросив с себя серые московские платья, Коненкова облачалась в роскошные наряды, покупала самые изысканные украшения, носила прозрачные серебристые чулки и в макияже прибегала к самым смелым и дерзким цветам. Русская дама блистала в американской богеме.
Маргарита была решительной и смелой, легко заводила знакомства с влиятельными людьми Америки, тем самым обеспечивая большую часть заказов супругу. Нашла ли Эйнштейна она сама, или же тот сам изъявил желание создать собственный бюст – сказать трудно.
Спустя год, когда в 1936 году не стало законной супруги Альберта Эйнштейна, ученый уже не мог скрывать от Маргариты своих истинных чувств. Их отношения перестали быть сугубо дружескими.
Влюбленные придумали особый, понятный лишь им одним язык, к которому часто прибегали в своих письмах. Комнату, где они тайно встречались, любовники назвали «гнездышком», а общим вещам присвоили название «альмар», по первым буквам их имен: Альберт и Маргарита.
Три мучительные года, когда влюбленные могли проводить лишь по несколько часов, больше не устраивали великого ученого. Он решил написать длинное послание Сергею Коненкову, где очень четко и основательно описал серьезную болезнь Маргариты, приложил несколько медицинских справок, взятых у своих друзей-врачей с рекомендациями для русской дамы проводить большую часть времени в благоприятном климате Саранк-Лейка. Все знали, что это было излюбленное место отдыха Эйнштейна. Скульптор, не на шутку обеспокоенный здоровьем жены, настоятельно потребовал, чтобы она отправилась на отдых. Разумеется, в Саранк-Лейк за супругой Коненкова последовал и Эйнштейн.
Теперь любовники могли подолгу оставаться наедине. Неверная супруга слала мужу самые нежные письма, в которых ласково обращалась к Сергею: «Дорогуся моя!» «Роднуся!». Обманутый Коненков много лет не подозревал об истинных отношениях Маргариты и ученого.
Но когда он все-таки узнал об измене супруги, то даже бурный скандал, учиненный им собственной жене, не сумел остановить теплые отношения Коненковой с великим ученым.
В конце 1943 года Альберт Эйнштейн подарил возлюбленной сочиненный им сонет, перевести который было очень сложно, настолько он был необычен:
Тебе не вырваться из семейного круга,
Это наше общее несчастье.
Сквозь небо неотвратимо
И правдиво проглядывает наше будущее,
Голова гудит, как улей,
Обессилели сердце и руки.
Ты говоришь, что любишь меня,
Но это не так.
Я зову на помощь Амура,
Чтобы уговорил тебя быть ко мне милосердной.
А. Е., Рождество. 1943 г.
Летом 1945 года Коненковых вызвали на родину. За несколько дней до отъезда Маргарита прощалась с любимым Альбертом. Тот подарил ей золотые часы, которые много лет спустя были выставлены на знаменитом аукционе «Сотби».
При весьма странных и непонятных обстоятельствах, срочно собрав вещи, чета отплыла из Америки на отдельном пароходе, который был заказан самим Сталиным. По приезде в Москву вождь Советского Союза лично принял Коненковых. По его приказу скульптору выделили отдельную мастерскую в районе Пушкинской площади. Так еще не принимали ни одного деятеля искусства.
После отъезда любимой женщины, в ноябре 1945 года, подавленный разлукой Эйнштейн писал: «По прошествии времени ты, возможно, будешь с горечью воспринимать свою прочную связь со страной, где родилась. Но в отличие от меня у тебя есть еще, возможно, несколько десятилетий для активной жизни и творчества. Я много думаю о тебе и от всего сердца желаю, чтобы ты с радостью и мужественно вступила в новую жизнь…»
Новая жизнь у нее действительно началась. В Москве Маргарита с головой ушла в домашнее хозяйство. Ни политика, ни работа ее больше не интересовали. Она долго и мучительно переживала разлуку с любимым человеком, зная, что никогда больше не вернется в далекую страну, где была по-настоящему счастлива. Лишь письма, которые получала Коненкова из Америки, могли скрасить ее безрадостное существование на родине.
«Любимейшая Маргарита! Я сижу на своем полукруглом диване, укрытый пледом, с подаренной тобой трубкой во рту, а по ночам пишу в постели твоим прекрасным карандашом, – писал Эйнштейн в одном из своих писем в начале 1946 года. – Другие существа женского пола вокруг меня не появляются, о чем я не очень жалею…» В другом письме он жаловался: «Я совершенно запустил волосы, они выпадают с непостижимой скоростью. Скоро ничего не останется. Гнездышко тоже выглядит заброшенно и обреченно».
Переписка бывших любовников продолжалась десять лет, вплоть до весны 1955 года, когда великого Альберта Эйнштейна не стало.
После смерти мужа в 1971 году Маргарита Коненкова осталась одна. Без детей, близких друзей и родственников, бывшая красавица и вовсе превратилась в затворницу. Она располнела, погрузилась в сильнейшую депрессию, неделями не поднималась с постели. Домработница Коненковой наслаждалась унизительным положением бывшей «барыни», открыто издевалась над ней, кормя селедкой с черным хлебом и остригая ей волосы, в присутствии хозяйки портила вещи (однажды она даже отрезала рукава от шикарной норковой шубы), а также воровала драгоценности и ценные вещи Коненковых. И лишь шкатулка с личными письмами и документами не представляла никакого интереса для прислуги. Перед самой смертью, позвав к себе племянника, Маргарита попросила его сжечь все письма, которые были написаны ей ее любимыми мужчинами. Племянник выполнил просьбу тетки. Однако несколько писем Эйнштейна в Москву все-таки сохранилось. Умерла Маргарита Коненкова в 1980 году от истощения организма.

Татьяна Гливенко – Дмитрий Шостакович
Личная жизнь Дмитрия Шостаковича – композитора, широко известного не только в России, но и за пределами родины, вызывает интерес у многих биографов, музыкантов, искусствоведов и многочисленных поклонников. Любопытно, что, обладая удивительным музыкальным талантом, даром виртуозного пианиста добившись славы и признания, Дмитрий Дмитриевич Шостакович был очень неуверен и робок с женщинами.
Шостакович родился в Петербурге 12 сентября 1906 года, в семье химика и пианистки, и уже с ранних лет увлекся игрой на фортепиано. Современники вспоминали, что Митя, как его называли близкие, был «худеньким мальчиком, с тонкими, поджатыми губами, с узким, чуть горбатым носиком, в очках, старомодно оправленных блестящей ниточкой металла, абсолютно бессловесный, сердитый бука… Когда же он… садился за огромный рояль…худенький мальчик за роялем перерождался в очень дерзкого музыканта…».
В тринадцать лет, влюбленный в десятилетнюю девочку Наталью Кубе, будущий композитор написал и посвятил ей небольшую прелюдию. Тогда юному Шостаковичу казалось, что это чувство останется с ним на всю жизнь и никогда не уйдет из его романтичного и ранимого сердца. Однако первая любовь постепенно угасла, зато желание сочинять и посвящать свои произведения любимым женщинам у композитора осталось на всю жизнь.
Отучившись в частной школе, молодой человек поступил в Петроградскую консерваторию и успешно ее окончил в 1923 году. В то же время в жизни начинающего композитора появилась девушка, в которую он влюбился с новой, уже юношеской страстью.
Татьяна Гливенко была ровесницей Шостаковича, хороша собой, прекрасно образована и отличалась живым и веселым нравом. Семнадцатилетний Митя без памяти влюбился в приезжую москвичку, и у новых знакомых завязалось романтичное и долговременное знакомство. В год встречи с Татьяной впечатлительный Дмитрий принялся за создание Первой симфонии, в которой передал бурю сомнений, душевных мук, терзаний и противоречий.
Через три года в Петербурге состоялась премьера этого музыкального произведения, облетевшего спустя много лет весь мир. Глубина чувств, которые выразил молодой композитор в симфонии, была вызвана и начавшейся болезнью Дмитрия, которая появилась вследствие бессонных ночей, любовных переживаний и развивающейся на этом фоне тяжелейшей депрессии. Испытывая самые нежные чувства к любимой девушке, Шостакович тем не менее не желал даже думать о предстоящем браке. Внутри у него жили необъяснимые противоречия, о которых писатель Михаил Зощенко говорил: «…Казалось, что он – «хрупкий, ломкий, уходящий в себя, бесконечно непосредственный и чистый ребtнок». Это так… Но, если бы было только так, то огромного искусства… не получилось бы. Он именно то… плюс к тому – жtсткий, едкий, чрезвычайно умный, пожалуй, сильный, деспотичный и не совсем добрый».
Шли годы, но Дмитрий Шостакович избегал затрагивать тему брака и семьи, а в одном из писем к матери он так объяснял собственную нерешительность: «Любовь действительно свободна. Обет, данный перед алтарём, это самая страшная сторона религии. Любовь не может продолжаться долго… моей целью не будет связать себя браком».
Татьяне, которой уже было почти двадцать восемь лет, хотелось детей и законного мужа. И однажды она открыто заявила Дмитрию, что уходит от него, приняв предложение руки и сердца от другого поклонника, за которого вскоре и вышла замуж. Свадьба бывшей возлюбленной Шостаковича и молодого химика Берлина состоялась в начале 1929 года. Композитор даже не попытался остановить Татьяну от столь решительного шага, и тогда обиженная девушка предпочла больше не поддерживать с ним никаких отношений.
Однако забыть Татьяну не получилось: композитор продолжал встречать ее на улице, писать пылкие и восторженные письма, говорить о любви уже чужой женщине, супруге другого мужчины. Через три года, все-таки набравшись смелости, он попросил Гливенко уйти от мужа и стать его женой, но та не восприняла предложение Шостаковича серьезно. К тому же она в то время уже ждала ребенка. В апреле 1932 года Татьяна родила сына и попросила Шостаковича навсегда вычеркнуть ее из своей жизни.
Окончательно убедившись, что любимая к нему никогда не вернется, в мае того же года композитор женился на молодой студентке Нине Варзар. Этой женщине предстояло провести с Дмитрием Дмитриевичем более двадцати лет, родить композитору дочь и сына, пережить измены мужа и его увлечения другими женщинами и умереть раньше обожаемого супруга.
После смерти Нины Шостакович женился еще два раза: на Маргарите Кайоновой, с которой прожил весьма непродолжительное время, и на Ирине Супинской, окружившей уже стареющего мужа теплотой и заботой, которые сохранились в их семье до конца жизни великого русского композитора. Дмитрия Дмитриевича Шостаковича не стало 9 августа 1975 года.
Почему так пылко влюбленный в Татьяну Гливенко Шостакович не предложил ей руку и сердце, а на других женщинах, не вызывавших в его сердце страстных чувств, он женился необдуманно и быстро – ни сам композитор, никто другой ответить не могли. Двум молодым людям, так романтично влюбленным друг в друга, не суждено было создать прочный семейный союз, однако после их вдохновенной любви остались знаменитая Первая симфония Дмитрия Шостаковича и Трио для фортепиано, скрипки и виолончели, посвященные Татьяне Гливенко.