Император Павел I
возлагает на фельдмаршала
графа Суворова большой
крест Святого Иоанна
Иерусалимского. 1799 г.

Сочетание идеализма и реалистического взгляда на вещи, импульсивности и умения заботиться о государственных интересах России проявилось и во внешней политике Павла Первого.
Первоначально император ратовал за невмешательство в дела революционной Франции. Но в победах войск Директории Павел увидел угрозу своему идеалу сослужения монарха и подданных во имя установления твердого и справедливого порядка. Царь решил, что вмешательство России в европейские дела способно предотвратить эту угрозу, и наша страна активно поддержала антифранцузскую коалицию.
В 1799 г. русско-австрийская армия под командованием Суворова весьма успешно действовала в Италии (победы на реках Адде и Требии, при Новии); в то же время были освобождены Ионические острова. Однако извлечь выгоду из успешной кампании смогли лишь союзники России.
Героический переход Суворова через Альпы оказался практически бессмысленным. Результаты кампаний 1798—1799 гг. разочаровали Павла. Желание Англии воевать на континенте силами других держав, равно как и захват британцами Мальты (российский император возглавлял рыцарский орден, главная резиденция которого находилась на этом острове), привели к разрыву с Англией. Здесь романтические представления о справедливой политике вновь соединились с заботами об интересах своей страны.
Неожиданно для многих Россия пошла на сближение с Францией, чему способствовали перемены в этой стране. Павел весьма прозорливо увидел в установлении власти первого консула признак отказа от антимонархической тенденции Французской революции и счел возможным заключить союз с недавним врагом.
Вряд ли в таком резком повороте можно усмотреть, как это часто делают, результат поспешного эмоционального решения. Возможно, что Павлом двигала и обида на англичан, но в решении поддержать Наполеона присутствовал трезвый расчет: русский монарх увидел в изменении внутреннего строя Франции залог ее усиления и предпочел дружить с первым консулом, нуждавшимся в союзниках, а не с эгоистичными легитимными правителями.
В таком контексте и бесславно прекращенный уже в следующее царствование поход в Индию нельзя однозначно трактовать как авантюру. Авантюризм, несомненно, был присущ Павлу, как и всякому склонному к романтическому восприятию действительности человеку, но русский император всё же проявлял и способность учитывать реальное соотношение сил.




Перстень Павла I

Итак, Павел был заинтересован не только в укреплении своей личной власти, но и в усилении всей державы. Для него было совершенно неприемлемо реформирование государства екатерининскими методами. Император воспринимал либерализм матери как нечто опасное. Естественно, Павел не хотел повторения пугачевщины, а именно политику Екатерины он считал причиной и предпосылкой разрушительного восстания.
Реформы Павла проводились скорее по тем же методам, согласно которым действовал в свое время Петр Великий. Самодержавная крепкая власть являлась инструментом реформирования. Значит, чтобы подготовить базу для преобразований, было необходимо власть укрепить.
Екатерина правила Российской империей в течении 34 лет. Она неизменно опиралась на дворян, жертвуя ради этой опоры многими своими излюбленными политическими идеями. Павел не хотел идти таким путем, не хотел поступаться представлениями о том, как должна выглядеть страна. Для достижения своих целей он должен был дворян обесправить.
Аристократия стала слишком независимой, и ее подчинение монарху оказалось номинальным. Необходимо было ослабить влияние придворных, гвардейских офицеров, дворян вообще на государственную политику. Павел начал с ужесточения правил несения службы, отменив многие привилегии сословия. Представляется, что он не сумел найти достаточно действенного способа для обуздания столичной аристократии, и «борьба с дворянством» осталась незавершенной.
Введение трехдневной барщины было скорее продиктовано стремлением умерить злоупотребления землевладельцев, а не заботой о крестьянах. Но эта мера не сыграла отводившейся ей роли, так как обойти предписания верховной власти было совсем не сложно. Отметим также, что Павла заботило и экономическое процветание страны, в основе которого лежало стабильное развитие и крестьянского, и помещичьего хозяйства.
Результаты применения указа, регламентировавшего барщину, вряд ли были очень ощутимыми. Исчерпывающих статистических данных у нас нет, но можно констатировать, что сельское хозяйство России при Павле по крайней мере не пришло в упадок — несмотря на выявившуюся уже неэффективность основанного на крепостном праве землепользования. Об этом косвенно свидетельствуют данные об экспорте зерна.
В чем-то Павел подготовил базу для последующих реформ Александра I, Николая I и, может быть, даже для Великих реформ Александра II. Во всяком случае, методы проведения преобразований — если не учитывать действительно присущее Павлу самодурство (порой, кстати, полезное при самодержавном строе), суховатое визионерство Александра I, печальный идеализм Николая II, уверенную целеустремленность Александра II — методы эти схожи: реформа сверху.
Политику Павла вполне можно назвать гибкой, так как он обычно поступал в соответствии с ситуацией. Порой ему даже удавалось весьма точно предугадывать дальнейший ход дел.
Немаловажное значение в деятельности Павла имела его социальная политика. Император стремился сохранить многообразие сословного строя, подчинив усилия всех единой цели — укреплению империи. Отсюда с неизбежностью следовало имеющее много аналогий в отечественной истории равное бесправие подданных, не исключавшее, впрочем, реальных преимуществ дворянства.
Павел, наверное, и хотел бы опереться в своей деятельности на представителей образованных классов, но опереться было не на кого. Его правление было слишком недолгим, чтобы обзавестись сторонниками преобразований, подобных «птенцам гнезда Петрова».
Павел, как всякий легитимный монарх, резко выступал против Французской революции. Но это не помешало ему вступить в союз с Францией (правда, уже с Наполеоном, а не с Директорией). Позже, в 1801—1802 гг., Австрии и Англии тоже пришлось замириться с Францией; это доказывает, что интуиция не подвела Павла.
Преобразовательная деятельность Павла если и не была четко продумана, то, во всяком случае, не диктовалась ни прихотью, ни блажью. У Павла были вполне определенные цели. Эти цели, да и средства их достижения, были не слишком привычны, но в них ощутима логика.
Так или иначе, склонный к самодурству и неудобный для очень многих своих подданных монарх пытался — на свой лад — переделать страну, обеспечив стабильность ее развития в постоянно изменяющемся пространстве новой европейской истории. Далеко не во всем Павел преуспел, но его политика, порой двойственная и противоречивая, оказалась не вовсе бессмысленной. Россия вышла из XVIII столетия, и преемники Павла занялись — тоже с переменным успехом — обустройством державы.