Ох! Обратите внимание на время! 01:03 по Израилю. Но получилось нечто! Самому нравится. Ай да я! И "спасибо" Рапак и Нурофену. Если бы не их вредность, я бы этот рассказ не написал.





Зал «Астории» напоминал ожившую шкатулку с драгоценностями. Свет тяжелых хрустальных люстр дробился в тысячах граней бокалов, в пайетках на платьях и в лакированных носках туфель. Воздух был густым от аромата дорогих духов, пудры и легкого запаха озона, который всегда сопутствует большому скоплению восторженных людей.
Музыка лилась непрерывным потоком. Оркестр, спрятанный за стеной из живых пальм, виртуозно переходил от классического вальса к дерзкому джазу, заставляя маски кружиться в едином ритме.
«Маркиза» в необъятном кринолине со смехом обмахивалась веером, кокетничая с «Пиратом», чей бутафорский попугай на плече забавно подпрыгивал при каждом поклоне.
В углу «Кардинал» в алой сутане увлеченно спорил о курсе акций с «Бэтменом», который на время дискуссии поднял маску на лоб, обнажив вполне заурядное лицо бухгалтера.
«Космонавт» в серебристом комбинезоне пытался пить коктейль через соломинку, стараясь не задеть громоздкие наплечники из фольги.
Это был триумф иллюзии. Здесь никто не был собой. Директор завода стал «Мушкетером», зав. РОНО — «Клеопатрой», а суровый следователь — «Арлекином». В этом и была суть: оставить реальный мир с его счетами, болезнями и новостями за тяжелыми дубовыми дверями.
В самый разгар кадрили, когда пары должны были сойтись в центре, правая створка входной двери не просто открылась — она ударилась о стену с сухим, костяным стуком.
Этот звук был настолько чужеродным в гармонии скрипок, что дирижер, стоявший спиной к входу, вздрогнул. Его рука, державшая палочку, непроизвольно дернулась вверх, словно он увидел привидение. Смычки замерли на полуслове. Последняя нота альта жалобно взвизгнула и оборвалась, оставив после себя звенящую, вакуумную тишину.
На пороге стояла Женщина. На фоне золоченого зала её фигура в черном вечернем платье казалась чернильной кляксой на праздничной открытке. У неё не было маски. У неё было Лицо — бледное, застывшее, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых читался не просто упрек, а настоящий приговор.
Тишина в зале стала осязаемой, как вата. Слышно было только, как в дальнем углу звякнул задетый кем-то бокал и как тяжело, со свистом, дышит вошедшая женщина.
Она сделала первый шаг. Каблуки её грубых, забрызганных уличной грязью ботинок простучали по паркету похоронный марш. Остановилась она прямо перед рослым мужчиной в парадном мундире эпохи наполеоновских войн. На его груди бутафорски поблескивали ордена, а в руке он сжимал бокал с искристым розе.
Женщина медленно обвела его взглядом — от начищенных сапог до высокого воротника.
— Вам весело, господин... «герой»? — голос её был негромким, но в мертвой тишине зала он прозвучал как удар хлыста, – ​Я возмущена Вашим костюмом! Когда человек надевает чужие ордена, у части людей возникает почти физическое раздражение. Потому, что люди, которые действительно служили, теряли, рисковали, платили ценой жизни, здоровья, судьбы…И вдруг кто-то берёт этот символ без пережитого опыта чувство и обесценивает настоящее!!! У нормального человека происходит реакция на подмену подлинности! Психологически это называется моральное возмущение. Потому, что внутри меня живут вещи имеющие ценность, где боль – настоящая, благодарность –настоящая, отношения – настоящие, память-настоящая. Вы не имеете никакого права причислять себя к тем, кто носил или носит какую-либо форму!!! А я имею право об этом Вам сказать! Офицерская форма — символ мужественности, отваги, чести и порядочности. Не берусь даже выяснять, что из этого вам присуще.
Мужчина, крупный делец, привыкший к уважению, замялся, пытаясь вернуть лицу маску светской беззаботности.
— Послушайте, любезная, это же просто костюм... Мы здесь празднуем...
— Празднуете?! — она вдруг сорвалась на крик, и «Маркиза» рядом невольно вскрикнула, выронив веер. — Вы нацепили на себя символ чести и смерти! Вы знаете, что прямо сейчас, пока вы здесь поливаете этот паркет шампанским, где-то в сыром окопе человек в такой же форме судорожно сжимает автомат, прощаясь с жизнью?
– В такой же, –попытался спорить «Военный», –такую форму сейчас не носят ни в одной армии.
Но дама не удостоила его слова вниманием.
Она ткнула костлявым пальцем в золоченый эполет на его плече.
— Люди кровь проливают, Родину защищают, гниют в земле, чтобы вы могли здесь кривляться! Какое право вы имеете носить эту форму, если за вашей спиной нет ни одного боя, кроме битвы за скидки в супермаркете? Вы — издевательство над каждым солдатом, который когда-либо не вернулся домой! Вы надеваете их подвиг как маскарадную тряпку! Снимите это... немедленно снимите, если в вас осталось хоть каплю стыда!
«Военный» побледнел. Его рука, державшая бокал, заметно задрожала. Он оглянулся на друзей, ища поддержки, но те стояли, словно парализованные. Взгляд женщины обжег его такой искренней, яростной ненавистью, что мундир вдруг показался ему нелепым, тесным и невыносимо тяжелым, словно сшитым из свинца.
Она не дала ему опомниться и резко развернулась к следующей «жертве».
Её взгляд упал на высокого молодого человека, который застыл с бокалом в руке. На нем был надет нарочито ветхий, художественно порванный костюм «нищего» — работа дорогого ателье, где каждую дырочку на локтях прорезали лазером, а «грязь» имитировали пятна дорогой коричневой краски.
​— А вы? — она шагнула к нему так близко, что он невольно отшатнулся, едва не задев столик с закусками. — Вы решили поиграть в нужду? Это ваш новый аттракцион?
​Молодой человек, сын местного мецената, попытался криво усмехнуться:
— Послушайте, это же метафора... Диоген, отказ от мирского...
​— Метафора?! — её голос сорвался на свистящий шепот, от которого у гостей пошли мурашки. — Вы надели на себя чужое горе как модный аксессуар! Пока вы здесь выбираете между омаром и фуа-гра, люди на соседней улице замерзают на вентиляционных люках. Они не «отказываются от мирского», у них его отняли! У них нет куска хлеба, чтобы дожить до утра, а вы, небось, плотно пообедали и сегодня ляжете в накрахмаленную чистую постель.
​Она схватила его за край «рваного» лацкана.
— Вы издеваетесь над ними! Вы превратили их агонию в повод для шутки. Каждое ваше движение в этом тряпье — это плевок в лицо тому, кто действительно голодает. Вам не стыдно стоять здесь, сытым и гладким, в маске нищеты?
​Парень густо покраснел, его «философский» образ рассыпался на глазах. Он выглядел теперь не как мудрец-циник, а как пойманный за руку воришка.
​Но Дама уже не слушала его оправданий. Она резко развернулась к «Космонавту», который все еще сжимал в руке свою дурацкую соломинку.
​— А вы... покоритель небес! Кто вам дал такое право? Вы хоть представляете себе холод бездны? Тишину, от которой лопаются перепонки? Лучшие умы человечества сгорали в атмосфере, клали жизни на алтарь науки, чтобы коснуться звезд... А вы нацепили на себя куски фольги и прыгаете под джаз? Вы — карикатура на величие человеческого духа! Вы превратили мечту о космосе в фольгу для запекания курицы!
​В зале воцарился хаос молчания. Мужчина в серебристом костюме медленно опустил голову. Казалось, под её словами его «скафандр» начал съеживаться и тускнеть.
​— Уходите! — крикнула она, обводя зал рукой. — Все вы! Снимайте свои маски, потому что под ними нет ничего, кроме пустоты и трусости!
Ей было неважно, в каком порядке разрушать эту декорацию. Она двигалась по залу как инквизитор, выискивающий ересь в каждом стежке чужого платья.
​К ней, наконец, решился подойти распорядитель бала — пожилой господин в костюме Пьеро. Его набеленное лицо выглядело особенно жалким на фоне её ярости.
​— Мадам, — дрожащим голосом начал он, — умоляю вас... Это же бал-маскарад. Мы здесь специально собрались, чтобы надеть чужие маски, чтобы хоть на одну ночь...
– Вы?! — она полоснула его взглядом, отчего белила на лице распорядителя, казалось, пошли трещинами. — Вы — главный режиссер этого пира во время чумы! Вы создали этот загон для слепых и глухих! Вы позвали их сюда, чтобы они на одну ночь забыли, что мир истекает кровью и слезами? Совесть же тоже надо иметь! Хотя о чем это я... Какая совесть может быть у человека, который торгует иллюзиями? Вы допустили это безобразие, вы благословили это кощунство!
​Распорядитель открыл было рот, чтобы возразить, но она уже не видела его. Его фигура перестала для неё существовать, как только она заметила в толпе новую «мишень».
​Её следующей жертвой стал невысокий человек в безукоризненном костюме Врача — на его шее висел настоящий стетоскоп, а из кармана картинно выглядывал рецептурный бланк.
​— А вы, лекарь! — она ворвалась в его личное пространство, заставив мужчину выпустить из рук тарелочку с канапе. — Вы надели этот белый халат? Символ чистоты и спасения? Пока вы тут кривляетесь, кто-то в операционной ведет тридцатый час борьбы со смертью! Пока вы пьете этот суррогат радости, где-то в коридоре больницы мать молит о чуде, глядя на закрытую дверь!
​Она схватила его за стетоскоп, дернув на себя так, что мужчина едва не упал.
​— Вы прикасаетесь к инструменту, который слышит последнее биение сердца, своими липкими от сахара руками! Кто дал вам право играть в бога, спасающего жизни, когда вы не способны спасти даже собственную душу от этой пошлости? Вы превратили клятву Гиппократа в фарс! Снимайте! Снимайте это немедленно, вы не достойны даже стоять рядом с этим цветом!
​Врач, который в реальности был владельцем сети прачечных, потянулся к пуговицам халата дрожащими пальцами, словно тот внезапно стал раскаленным.
​Дама же, не сбавляя оборотов, уже буравила взглядом женщину в великолепном наряде Ангела с огромными крыльями из лебяжьего пуха.
​— А вы, небесное создание! — голос дамы стал ядовито-сладким. — Вы надели крылья? Вы изображаете чистоту и покровительство? Ангел! — Дама выплюнула это слово, окинув женщину в белом презрительным взглядом. — Вы нацепили эти перья и думаете, что стали ближе к небесам? Это же чистое, беспримесное кощунство! Оскорбление чувств любого, в ком осталась хоть капля веры!
​Женщина в костюме ангела поправила съехавший нимб на ободке, её губы задрожали.
​— Вы во плоти! — продолжала Дама, наступая. — Вы грешны, как и все здесь, вы дышите, едите, поддаетесь искушениям... Вы хоть одну заповедь соблюдаете так, как положено? Ангелы бесплотны, они — чистый дух, вечные стражи, а вы превратили их сияние в карнавальный реквизит из магазина приколов! Как вам не страшно стоять здесь в этом виде? Это же святотатство в чистом виде! Что вы скажете Всевышнему, когда он спросит с вас за этот наряд?
​Пока «Ангел» вжималась в стену, пытаясь прикрыть крыльями свое внезапно ставшее «грешным» декольте, распорядитель бала — тот самый Пьеро с размазанным гримом — лихорадочно жестикулировал в сторону охраны у входа.
​— Как она вошла?! — шипел он подоспевшему старшему секьюрити, стараясь не привлекать лишнего внимания Дамы. — Почему её пропустили без маски? И где её приглашение? Выведите её немедленно, она сорвет нам финал вечера!
​Охранник, рослый мужчина, выглядящий крайне нелепо в костюме Римского легионера с пластиковым мечом, нервно сглотнул.
​— Господин распорядитель, — зашептал он, — мы проверяли. Мы не могли её не впустить.
— Что значит «не могли»?! У нас закрытое мероприятие!
— У неё есть билет, — охранник протянул распорядителю смятую карточку из плотной золоченой бумаги. — Номер семьдесят семь. Именной.
​
​В этот момент Дама, словно услышав их шепот, обернулась. На её лице впервые появилось нечто похожее на горькую усмешку.
​— Ищете моё имя? — выкрикнула она на весь зал. — Думаете, я здесь лишняя?
Распорядитель выхватил золоченую карточку из рук охранника, готовый разразиться гневной тирадой о подделках и недоразумениях. Но едва его взгляд упал на каллиграфические строчки в графе «Имя», слова застряли у него в горле.
Он замер. Его набеленное лицо Пьеро, и без того бледное, приобрело сероватый оттенок. Глаза быстро пробежали по гербовой печати в углу билета и зацепились за фамилию. Распорядитель сглотнул, чувствуя, как воротник костюма стал нестерпимо тесным.
Охранник в пластиковом панцире легионера выжидающе смотрел на него.
— Выводить, господин распорядитель? — шепотом спросил он, уже кладя руку на плечо Дамы.
— Отставить! — неожиданно резко, почти испуганно выдохнул распорядитель, дернув плечом. — Руки... убери руки!
Он еще раз взглянул на билет, затем на женщину. Его сконфуженность была почти физически осязаемой. Он быстро спрятал билет в карман, нервно разгладил складки своего костюма и, стараясь не смотреть Даме прямо в глаза, кивнул охраннику.
— Всё в порядке, — пробормотал он, избегая взглядов любопытных гостей. — Ошибка исключена. Это... это наш почетный гость. Всё законно. Продолжайте... то есть, продолжайте танцевать! Всё под контролем!
Он выдавил из себя подобие профессиональной улыбки, которая больше походила на судорогу, и поспешно отступил в тень колонны, вытирая пот со лба кружевным платком. Он знал: теперь этот бал пойдет совсем по другому сценарию, и лучшее, что он может сделать — это не стоять у этой женщины на пути.
Дама выпрямилась, и в этот миг она показалась всем присутствующим выше и значительнее любого в этом зале.
— Вы хотите знать, кто я? — её голос, усиленный акустикой сводчатого потолка, разнесся до самых дальних углов. — Вы ищете моё имя в своих списках приглашенных? Что ж, смотрите внимательнее.
Она обвела зал тяжелым взглядом, и на мгновение гостям показалось, что стены зала раздвинулись, впуская внутрь холодный ночной ветер и шум настоящего, не прикрытого блестками мира.
— Я — ваша Совесть. Я — та самая гостья, которую вы забыли вычеркнуть из списка, когда заказывали кейтеринг и выбирали фасоны масок. Вы думали, что, заперев двери на засов и наняв охрану, вы оставите меня снаружи, вместе с бездомными, солдатами и голодными детьми? Не выйдет! Совесть всегда проходит по VIP-билету, потому что она оплачена каждой вашей сделкой с собой, каждым вашим закрытым глазом и каждым «не моё дело».
Она сделала паузу, наслаждаясь гробовой тишиной.
— Я пришла сюда без маски, чтобы вы увидели, как выглядит реальность в зеркале вашего праздника.
​Дама открыла было рот, чтобы выдать новую порцию обличений, но тут вперёд вышел человек в костюме медведя. Он решил, что ему-то бояться нечего. Не станет же она его обвинять в оскорблении медвежьего племени. Если бы он был в костюме, допустим, носорога, дама бы помянула «Красную книгу». Но медведи, насколько ему известно, в красную книгу не занесены. И кому, как не медведю, сильному и смелому зверю остановить эту зарвавшуюся скандалистку?
Он перебил её, поймав кураж:
​— Если следовать вашей логике, то маскарады вообще не имеют права на существование! Любая маска — будь то рыцарь, шут или пастушка — может кого-то «оскорбить». Кого-то, кто страдал, кто воевал или кто пас овец в грозу! Но в этом и суть праздника — в игре! И кстати... — он прищурился, указывая на её бледное, обнаженное лицо. — Раз уж вы пришли по билету, почему вы сами нарушаете устав бала? Почему вы без маски?
​Наступила секундная, почти физически ощутимая пауза. Дама замерла. Её яростный напор на мгновение наткнулся на невидимую преграду. Она обвела зал взглядом, словно впервые увидела, что здесь действительно действуют свои, пускай и игрушечные, правила.
​— Ах, да... — пробормотала она, и в её голосе впервые проскользнуло нечто человеческое, почти рассеянность. — Кстати...
​Она медленно опустила руку в глубокий карман своего строгого черного платья. Гости затаили дыхание — кто-то ожидал, что она достанет пистолет, кто-то — очередное гневное воззвание.
​Но она вытащила простую черную полумаску — классическую, без перьев, страз и позолоты. Обычный кусок черного бархата с прорезями для глаз.
–Раз уж ваш устав велит нам всем лгать, раз уж вы не можете выносить правду без декораций, я подчинюсь. Я надену маску. Но знайте: под ней я останусь всё той же. И сегодня я буду пить с вами, есть с вами и смеяться над вашими шутками. Только помните: когда вы будете чокаться со мной бокалами, вы будете чокаться со своей собственной Совестью. А она, как известно, никогда не пьянеет.
​Одним точным движением она надела её. Щелчок резинки прозвучал как выстрел стартового пистолета.​Черная ткань легла на лицо, скрыв верхнюю часть её бледной физиономии. И в ту же секунду произошло нечто странное: из живого человека она мгновенно превратилась в Аллегорию. Теперь она не просто «женщина в чёрном», она стала частью того самого маскарада, который только что проклинала.
​— Теперь довольны? — её голос из-под маски зазвучал глуше, но еще более пугающе. — Теперь я соблюдаю ваши правила? Теперь я — одна из вас? Ну! — крикнула она, подхватывая первый попавшийся бокал. — Музыку! Не будем расстраивать господина распорядителя. Я хочу видеть, как грешники танцуют кадриль!
​Она повернулась к распорядителю, и тот невольно отступил. Теперь, когда её глаза сверкали из черноты маски, она казалась еще более неумолимой.
​— Маска надета. Шоу должно продолжаться, не так ли? — она горько усмехнулась. — Но маска не меняет того, что под ней.
​Она направилась к центру зала, где стоял огромный фонтан из шампанского. Гости расступались перед ней, как перед ледоколом.
​— Ну вот, — Дама поправила черную маску, которая теперь сидела на ней как влитая, — теперь я по форме. Распорядитель, принесите мне бокал. Самый большой. Совесть сегодня жаждет промочить горло.
​Распорядитель, все еще ошарашенный такой переменой, поспешно подал ей фужер с золотистым брютом. Она пригубила его, удовлетворенно кивнула и, не стесняясь, направилась к столу с закусками.
​Первое время вокруг неё образовалась «зона отчуждения». Гости боком обходили черное платье, опасаясь новой вспышки гнева. Но праздник — штука инерционная. Музыка снова заиграла (дирижер, вытерев пот со лба, дал знак оркестру), и гул голосов начал возвращаться.
​Дама взяла с серебряного подноса внушительный бутерброд с черной икрой.
​— А вы, милочка, — обратилась она к проходящей мимо «Снежной Королеве»,— вы ведь знаете, что пока вы тут сверкаете стразами, где-то в заполярных поселках люди топят печи последними досками от забора? Холод — это не ваша корона, это смерть, пахнущая сыростью.
​Она с хрустом откусила бутерброд, прожевала и добавила уже мягче, почти добродушно:
— Но икра у вас тут... божественная. Настоящая, не имитация. Редкая честность для такого лживого места.
​«Снежная Королева» нервно хихикнула и, к собственному удивлению, осталась рядом.
​Вскоре вокруг Дамы собрался небольшой кружок. Это было странное зрелище: «Врач», уже не такой бледный, «Космонавт», прижимающий к боку свой шлем, и «Нищий», который перестал прятаться в тени. Все они слушали её, как слушают опасного, но жутко интересного рассказчика.
​— Вот вы, господин звездолетчик, — сказала она, указывая на «Космонавта» кусочком сыра на шпажке. — Я ведь правду сказала: космос — это бездна. Но вы не обижайтесь. Пейте свое шампанское. В конце концов, если бы не такие фантазеры в фольге, никто бы и не догадался посмотреть вверх, верно? Хотя за фольгу я бы вас все-таки выпорола — уж больно дешево блестит.
​«Космонавт» польщенно улыбнулся и чокнулся с ней бокалом.
​— А вы, — она повернулась к «Военному», — мундир-то поправьте. Ордена криво висят. Если уж изображаете честь, так хоть делайте это аккуратно. Кровь проливать — это работа грязная, а носить мундир — искусство. Ешьте паштет, полковник, в походах такого не дадут.
​Она смеялась, пила, и её обличения теперь воспринимались как остроумные тосты. Люди начали находить в этом особый шик: «А ну-ка, скажите что-нибудь про мой костюм Коломбины! Оскорбите моё легкомыслие!»
​Она не отказывала. Между глотками вина и переменой блюд она продолжала методично «вскрывать» каждого, но теперь это выглядело как часть общего перформанса. Веселье стало еще более неистовым, с легким привкусом истерики и самобичевания.
Бал продолжался. Дама в черном платье стала «гвоздем программы». Она переходила от группы к группе, закидывая в рот канапе и между делом отпуская едкие, но теперь уже приправленные сарказмом замечания.
​— Прекрасные жемчуга, графиня! — говорила она, кивая даме в костюме Русалки. — Знаете, сколько ныряльщиков за них расплатились легкими? Но блестят они на вас, признаю, восхитительно. Выпейте со мной за их упокой!
​К полуночи всё перемешалось. Гости привыкли к ней. Обличения Совести стали восприниматься как пикантная приправа к вечеру — вроде острого соуса к пресной рыбе. Люди сами подходили к ней, ожидая своей порции «правды», смеялись, хлопали её по плечу и наливали еще вина.
​
​Уже под утро, когда свечи начали оплывать, Дама, раскрасневшаяся от вина и споров, весело хохотала в компании «Нищего» и «Кардинала».
Один из гостей — сухопарый господин в костюме Гроссмейстера — долго и пристально наблюдал за ней издалека. ​Он не танцевал и не подходил к ней за своей порцией обличений. Он лишь протирал очки, щурился и прислушивался к её характерному, чуть хрипловатому смеху. Наконец, он склонился к уху своего соседа, того самого «Военного», который к этому времени уже расстегнул тугой воротник мундира.
​— А вы знаете, кто это? — тихо, одними губами спросил «Гроссмейстер».
​— Совесть, — буркнул «Военный», прихлебывая остывший кофе. — Сама так представилась. Режет правду-матку, аж за ушами пищит.
​«Гроссмейстер» скептически хмыкнул и поправил шахматную доску, висевшую у него на груди.
​— «Совесть»... Ну-ну. Это полковник Анна Борисовна Рапкова из городского управления полиции. Возглавляет отдел по борьбе с экономическими преступлениями, кажется. Очень важный чин, между прочим.
​«Военный» поперхнулся кофе и изумленно уставился на женщину в черном пальто, которая в этот момент объясняла «Ангелу», сколько стоит один квадратный метр рая в элитном новострое.
​— Погоди... Полиция? — прошептал он. — Так она что, здесь при исполнении?
​— Да какое там «исполнение»! — Гроссмейстер недовольно поморщился. — Просто характер такой... специфический. У неё нюх на чужие слабости — профессиональное деформирование. Любит она это дело: прийти, всех построить, ткнуть носом в грязь, а потом вместе с нарушителями пить брют. Тяжелая дама, желчная, вечно всех поучает, как жить надо, хотя у самой, говорят, в ведомстве порядка не больше нашего. Но умна, этого не отнимешь. И билет у неё настоящий — она вхожа в такие дома, куда нас с вами пускают только по праздникам.
​«Военный» посмотрел на «Совесть» уже совсем другими глазами. Весь её мистический ореол мгновенно испарился, уступив место образу властной чиновницы, которая просто решила развлечься в привычной ей манере — допрашивая и обличая.
​— Полковник, значит... — протянул он, невольно выпрямляя спину и застегивая пуговицу на мундире. — А ведь как пела! Про окопы, про космос...
​— Работа у неё такая — петь, — философски заметил Гроссмейстер, отворачиваясь. — Главное, чтобы протокол не составила. А мораль... мораль на маскараде всегда бесплатное приложение.
​Дама в черной маске в этот момент обернулась и, словно почувствовав их взгляд, весело салютовала им бокалом. На её губах, перепачканных красным вином, играла торжествующая и очень земная улыбка. Она снова повернулась к «Нищему» и стала что-то говорить.

Когда над залом окончательно повис сизый рассветный туман, Дама — полковник Анна Борисовна — картинно зевнула. Маска на её лице чуть сдвинулас. «Совесть» окинула участников бала усталыми, но всё еще цепкими глазами.
— Ну всё, — бросила она в пустеющий зал. — Праздник выдохся. Совесть уходит спать.
Она обернулась к «Нищему», который весь вечер не отходил от неё ни на шаг. Его «рваный» дизайнерский костюм теперь выглядел еще более нелепо в холодном утреннем свете.
— Проводите меня, «бедняк»? — она игриво коснулась пальцем его лацкана.
Они вышли на крыльцо. К парадному входу, мягко шурша, подкатил массивный черный внедорожник — «Bentley Bentayga». Лакей в ливрее поспешно распахнул дверь. «Нищий» по-хозяйски устроился на кожаном сиденье, Дама опустилась рядом, и машина бесшумно рванула с места, унося их в сторону закрытого элитного поселка.
Через сорок минут они уже были в особняке. Высокие потолки из мрамора, панорамные окна с видом на частное озеро — здесь декорации бала сменились декорациями настоящей жизни, которая была куда роскошнее любого маскарада.
«Нищий» налил себе виски в тяжелый хрустальный стакан, но Дама решительно отобрала его и поставила на каминную полку.
— Ты посмотри на себя! — сказала она, подходя к нему вплотную. Её голос снова стал строгим, обличительным, но теперь в нем звучали совсем другие нотки — тягучие и обещающие. — Тебе не стыдно? Ты всё еще в этом тряпье? Люди в подворотнях доедают последнюю корку, а ты стоишь в этом особняке в костюме за пять тысяч долларов, имитирующем нищету!
Она начала медленно расстегивать верхние пуговицы его «рваной» рубашки, глядя ему прямо в глаза с вызывающим кокетством.
— Это же оскорбление! Это цинизм высшей пробы! Ты не имеешь права носить этот костюм ни секундой дольше... Снимай его. Слышишь? Снимай это немедленно... Ну, снимай же, снимай, не заставляй меня ждать – говорила «Совесть», пытаясь другой рукой расстегнуть пуговицу на платье.

26.02.2026. Кирьят-Экрон