Страница 1 из 2 12 ПоследняяПоследняя
Показано с 1 по 10 из 12

Тема: Бытовая ностальгия 

  1. #1
    Аватар для Пyмяyx**
    Пyмяyx** вне форума Основатель движения, Administrator, координатор по Израилю,

     Великий Гроссмейстер Пурпур Народный реферер purpur.jpg

    Регистрация
    31.01.2003
    Адрес
    Санкт-Петербург и Кирьят-Экрон
    Сообщений
    145,029

    По умолчанию Бытовая ностальгия 



    Июлина прислала мне ссылку на интересную статью
    Пум

    Возможно, Вы помните, в каждом столовом сервизе в 60-70 гг. была супница? Трогательные воспоминания о времени, которое ушло, а вместе с ним — вышли из употребления вещи, которые неразрывно были связаны с той эпохой. Но память хранит многое.

    Поделиться на Facebook






    В последних кадрах истории под названием «Москва слезам не верит» наблюдаю, как Алентова наливает Баталову суп из супницы. Дело происходит на кухне.
    Женщина, ответственный работник, не умеющая готовить! И вдруг супница. Шепчу про себя: «Не верю».

    Задумываюсь. Наливаю сто граммов тутовой. Вздыхаю. Выпиваю. Сажусь в кресло. Грустно гляжу на клавиатуру.
    Может быть, помните, в каждом столовом сервизе в 60-70 гг. была супница.
    У нас был чешский сервиз на 12 персон, с желтыми такими тонкими цветами и зелеными с золотом листьями. Родители поженились в шестьдесят шестом и сразу купили его. Да, и вот супница в том чешском сервизе тоже, разумеется, была. И даже была, кстати, масленка с крышкой, салатники, блюдо и разные соусники.
    Мама вообще сразу же переменила у отца в доме все хозяйство. Папа был старше мамы на тридцать шесть лет. Но молодость побеждала.
    фото: Андрей Бугайский
    Она выбросила старую мебель. В печку пошел старый дореволюционный ореховый гарнитур. Я застал только обеденный стол от него, на ножках в виде львиных голов. Но стол пылился на веранде, на даче. Его всерьез никто уже не воспринимал. На нем в августе чистили грибы, а в остальное время складывали всякий хлам. Львы грустно доживали свой век среди дачных развалин.
    А в городскую квартиру купили новую мебель. Полированную. Это с гордостью, знаете, произносилось: «Полированная мебель!»
    Полированный секретер купили (елки-палки, современные дети не знают уже такого слова). То есть это был такой книжный шкаф со стеклянными двигающимися дверцами. За дверцами стояли классики, в основном, в виде многотомных собраний сочинений. Вначале, помню, меня радовали там Алексей Толстой и Вальтер Скотт. Позже я обнаружил там Хэма и Джека Лондона.
    И еще там была деревянная дверца, которая открывалась вниз, образуя стол, за которым можно было работать. Он, собственно, и назывался «секретер».
    Папа хранил за этой дверцей черный с хромом «Ундервуд», перепечатывал на нем вечерами свои стихи и безнадежные письма в редакции.
    «Тук-тук» щелкал «Ундервуд» по синей ленте, «тук-тук-тук».
    – Иля, не трогай пишущую машинку!
    Купили два кресла с полированными деревянными ручками. Блестящие такие ручки! С четко выполненными прямыми углами!
    Позже, когда мне подарили перочинный нож, первое, что я сделал – вырезал на этих четких полированных углах несколько глубоких зазубрин. В тот момент это была единственная возможность немедленно испытать новый ножик на остроту.
    Купили тогда же сервант (еще одно слово, уходящее в забвение). Сервант, разумеется, тоже полированный, в котором за такими же стеклянными дверцами на стеклянных полках стоял тот самый сервиз. В серванте тоже была деревянная откидная дверца. Но поменьше и повыше.
    За ней находилась таинственная область, стенки которой были украшены зеркалами. В зеркалах отражались бутылки вина и хрустальные фужеры. Вино отец обычно покупал марочное крепленое, в зеленых бутылках с красочными этикетками с золотыми тиснеными медалями.
    Коньяк – армянский пять звезд и тоже с медалями. Бутылка «Столичной». Бутылка «Посольской». Шампанское. Вообще, бутылок всегда было с десяток или больше. И все это, и бутылки, и фужеры, играло и искрилось на свету. Искры также в зеркалах и бутылках отражались.
    Область эта таинственная называлась «бар». И связана она была в моем детском сознании всегда с праздником. Родители без повода туда не лазили. Если открывался бар, значит, придут гости. Будут интересные разговоры и вкусная еда. Очень вкусная еда.
    – Илюша, помоги-ка нарезать салат!
    Еще купили родители в прихожую полированный трельяж и в мою комнату – полированный шкаф. На трельяже стояли духи «Красная Москва» – запах, казавшийся мне лучшим в мире.
    фото: pravmir
    А косметики никакой, представьте, на нем не бывало. Папа со смехом рассказывал маме, как друзья говорили ему на ухо:
    – Ах, Арон Захарыч, хорошую ты нашел себе жену, скромную. Молодая, а глаза не мажет.
    Это про трельяж. А вот в полированном шкафу висела новая каракулевая шуба, в моем детском восприятии изрядно проигрывавшая маминой старой шубке из кролика. Кролик был пушистый, его было приятно гладить. А еще на полке лежала коробочка с чешской бижутерией. Мама никогда эти штуки не надевала. Но красивее тех чешских брильянтов в золоте, скажу я вам, не видывал я нигде!
    Помню, что когда из Омска приезжала мамина родня, бабушка с дедом, тетки или дядьки, шкаф превращался в «шифоньер», трельяж – в «трюмо». Фужеры в серванте становились «фужорами», а сам сервант – «буфетом». Для меня, шестилетнего ленинградского сноба, это была полная дичь. Только вечная угроза маминых затрещин заставляла меня молчать.
    – Илья, лучше остаться безграмотным, чем делать замечания старшим. Ужаснее этого ничего не придумать!
    И стол еще был тогда куплен в большую комнату полированный. Такой залитый толстым слоем лака раздвижной обеденный стол. Ужасно блестящий, как зеркало. И я долго бродил вокруг него, побеждая соблазны. Но однажды все же не победил. Нацарапал на нем иголкой слово «дурак». Потому что на таком блестящем невозможно было не нацарапать.
    – Илья, вот постой в углу и подумай!
    Это был исторический угол, в коридоре возле туалета. Ох, сколько там было передумано.
    И вот за этим раздвижным полированным столом устраивались семейные обеды по праздникам или просто в воскресенье.
    Приходили родственники, друзья.
    Приходил старинный папин товарищ Лев Иосифович Бронь с молодой женой Катей. Ну, то есть Льву Иосифовичу было к шестидесяти. Он был папин ровесник. Но он был маленький, лысый и оттого – старик. А Кате лет сорок пять. Она была в брюках (ого!), и волосы у нее были рыжие от хны и кудрявые от бигудей. Я вообще не понимал, почему Катю шепотом называли все молодой.
    По мне, вот мама моя в свои двадцать четыре была молодая, а Катины сорок пять – это была уже совершенная старость. Но взрослые утверждали, что она молодая, так и прилипло.
    Приходил папин начальник, грузин, Зураб Шалвович, невысокий, плотный, с забавным певучим акцентом. Он бывал с семьей – женой Натэллой и сыном. Сына их тоже звали Илья. Зураб Шалвович учил меня говорить «ура» по-грузински. Поскольку буква «р» у меня никак не получалась, а на демонстрации, сидя у папы на шее, кричать его очень хотелось, он советовал мне кричать по-грузински «ваша!». Я до сих пор не знаю, так это или нет.
    Сколько ни встречал грузин с тех пор, все время забывал спросить.
    – Илюшка, ну-ка скажи «ваша-а-а-а»!
    Приезжала из Кишинева папина сестра тетя Берта, высокая и красивая, как папа. Тете Берте категорически не нравилась эта история про папины пятьдесят пять и мамины восемнадцать. Категорически. Каждый раз она с подозрением вглядывалась мне в лицо, подробно изучала его, но, в конце концов, выносила оправдательный приговор:
    – Нет, все-таки очень похож на Арончика. Вылитый папа!
    Приходил сын тети Берты, тоже Илья, к своим тридцати пяти годам – доктор физмат наук. Чтобы стать доктором ему удалось поменять в документах отчество «Исаакович» на «Иванович». Помогло. Илья Иванович жил в Питере и приходил часто. С папой они играли в шахматы.
    Приходил папин старший сын Борис с женой и дочкой, мой брат по отцу, старше меня на двадцать пять лет. Из-за проблемы с буквой «р», я звал его «дядя Боля, мой блять». Все почему-то смеялись.
    Приходил Борин тесть Самуил Максимович Залгаллер, статный такой, широкоплечий, с шевелюрой зачесанных назад седых волос. Он даже не приходил, а приезжал, на трофейном черном с хромом мотоцикле BMW с коляской. В моих детских впечатлениях, что-то его роднило, этот мотоцикл, с папиным «Ундервудом». Что-то было у них общее.
    – Илюша, прими у Самуила Максимыча краги.
    И я нес к тумбочке эти грубые кожаные мотоциклетные перчатки, пропахшие бензином, ветром и потом. И думал, что никогда я не буду таким дураком, чтобы ездить на мотоцикле.
    Еще приходила мамина подруга Раечка с другом Аркашей. Раечка была высокая, крутобедрая такая, с шиньоном и частоколом черных колючих шпилек. А Аркаша – щупленький, замухрышный какой-то, с большим носом и слушался ее во всем. Он потом в Израиль уехал, а Раечка осталась тут, приходила одна, плакала.
    В доме, вообще, часто бывали люди, собирались застолья. Гостей принимали, гостям были рады, умели вкусно и добротно готовить и любили гостей потчевать. Это понятие тоже, по-моему, ушедшее, или уходящее. Не просто «я вам поджарю мясо», например, или «чаю налью». А вот я вам приготовлю много и разное и от души, и стану весь вечер с удовольствием вас этим потчевать.
    Знаете, я помню этих неторопливых людей семидесятых. Неторопливые речи. Неторопливые умные тосты. Неторопливые домашние такие шутки.
    Это были люди особой закваски. Они выросли в голодные двадцатые. В начале тридцатых они пошли в ВУЗы, потому что знали, что только так они смогут подняться из бедности.
    Потом пришла война и поломала все их планы. Они не были особыми героями. Но четверть века назад они победили, потеряли почти всех близких, и сами остались живы, чему удивлялись потом чрезвычайно. Все это время после войны они тяжело и честно трудились и были уверены, что они заслужили теперь хорошую жизнь.
    Знаете, у них была какая-то особая стать. Они были подтянуты. Они хорошо танцевали. Они умело ухаживали за женщинами. У них, кстати, была удивительно правильная интеллигентная речь, несмотря на провинциальное происхождение.
    И все эти многотомные собрания сочинений они, между прочим, честно прочитали. Могли за столом декламировать Лермонтова, Есенина, или Некрасова. Симонов был им свой, его стихи были частью их жизни.

    Они приходили хорошо одетые. В костюмах мужчины. Жены их – с высокими прическами, в хороших платьях. Мужчины отодвигали своим дамам стулья, усаживали их. Потом уже садились сами, устраивались за тем полированным раздвижным столом, где под скатертью нацарапано было на углу «дурак». Клали скатерть себе на колени. Повязывали салфетки.
    Стояло на этом столе три тарелки у каждого: широкая, на ней – салатная, а сверху – глубокая. А рядом еще пирожковая тарелка.
    А рядом с тарелками лежали тяжелые мельхиоровые приборы, которые я должен был начистить к приходу гостей содой до блеска. Ложка лежала столовая справа и три ножа. А слева – две вилки. Это были приборы для салатов, для горячего и еще один нож был рыбный.
    И льняные салфетки лежали каждому гостю, под цвет льняной же скатерти. Фужеры и рюмки были хрустальные. Салатницы тоже хрустальные. И детей не пускали тогда за взрослый стол. Потому что это было им неполезно.
    – Иля, что ты тут делаешь? Иди книжку почитай!
    И вот я помню, как мама подавала в той супнице гостям суп. Когда с супницы снималась крышка, все понимали, что это куриный бульон, дымящийся куриный бульон, с домашней лапшой, кореньями и яйцом.
    Мы только вчера месили с мамой крутое тесто, раскатывали его деревянной скалкой на тонкие листы, а после нарезали лапшу широкими полосками. Никакая нонешняя паста не сравнится с той домашней лапшой. Никакая.
    А к бульону, кстати, подавались еще маленькие пирожки с мясом и с капустой. Два пирожочка были заранее выложены каждому гостю на его пирожковую тарелку.
    И помню, как маленький лысый Лев Иосифович Бронь, выпив рюмочку «Посольской», заедал ее ложечкой горячего душистого супа с лапшой и яичком, наклонялся к папе и, готовясь отправить маленький пирожочек в рот, шептал нарочито громко:
    – Ох, Арончик, и хозяйка же твоя Люся! Ох, и хозяйка.
    И подмигивал маме.
    И видно было, что папе это чрезвычайно приятно, и маме это тоже приятно, а вот Кате, жене Льва Иосифовича – не очень.
    – Иля, иди к себе в комнату, не слушай взрослые разговоры!
    После супа, когда глубокие тарелки уносились в кухню, все принимались за салаты с закусками. Классическими были оливье и кальмары с рисом и жареным луком. А еще крабы. Я застал, знаете, время, когда салат с крабами делали, между прочим, с крабами. Это было вкусно.
    Шуба, разумеется, была тоже. Мама добавляла в нее зеленое яблочко. Это был такой семейный секрет.
    А еще маринованные грибы стояли на столе. А еще фаршированные грибной икрой яйца. Вы закусывали когда-нибудь водочку фаршированными яйцами?
    А прозрачнейшее заливное из белой рыбы с желтым в белом ободочке яичным глазком, алой морковочкой и зеленым горошком? Несколько листиков сельдерея украшали его.
    К заливному подавался хрен, который папа выращивал и готовил сам. Хрена было всегда два вида: в сметане и со свеклой. Каждый лежал в своей баночке из того же чешского сервиза. Из-под крышечки выглядывала малюсенькая позолоченная ложечка. Гости брали ложечкой хрен и накладывали его густым толстым слоем сверху на заливное. Густым толстым слоем.
    Вообще, много было за столом рыбы. Папа работал в пищевом институте. Он был главным экономистом ЛенГИПРоМясомолпрома, что располагался в начале Московского проспекта, и ездил в частые командировки по всей стране. Поэтому на столе была красная рыба с Дальнего Востока, черная икра и осетрина с Волги, палтус и зубатка – из Мурманска или Архангельска.
    Помню, как прилетал он с Камчатки с огромнейшей чавычей. Это было засоленное существо с хищной зубастой пастью и, притом, неимоверных размеров, значительно превышающих мой рост. Папа резал ее на куски, прошивал каждый кусок шпагатом и подвешивал в кухне под потолком, чтобы подвялилась. Огромные мясистые куски чавычи издавали какой-то совершенно неотмирный аромат.
    Это были запахи дальних странствий, штормов и нелегкого рыбацкого подвига. Я представлял этих грубых мужчин, которые в тяжелых робах, крепкими своими натруженными руками тянут многотонные сети полные огромной, сверкающей красной чешуей чавычей на палубу из океана. А ледяная волна бессильно разбивается об их решимость и мужество.
    С тех пор, признаюсь, ничего даже отдаленно похожего на эту вяленую чавычу пробовать мне не приходилось. Подозреваю, что и вам тоже.
    А еще мама пекла пирог с зубаткой. Тесто – слой лука – слой зубатки – слой лука – слой зубатки – тесто. И это, я вам скажу, – да. Пирог из зубатки – это да! Вкуснее вряд ли что-то бывает. И гости были со мною в этом всегда согласны.
    Также бывали на столе нежнейшие паштет и форшмак. Оба блюда готовил отец. Делал это так, как готовила, наверное, еще его мама, погибшая в блокаду баба Сима. Он не крутил их через мясорубку, а долго-долго рубил сечкой в деревянном таком корыте. По сути, рубил все составляющие и, очевидно, одновременно взбивал их.
    Когда с закусками заканчивали, убирались ненужные уже салатные тарелки и приборы, и в комнату вносилось главное блюдо праздника.
    Это мог быть, разумеется, гусь с яблоками.
    Гусь с антоновкой. А?!
    Папа хранил антоновку на даче почти до следующего лета. Перед праздником мы отправлялись с ним на электричке в Мельничный Ручей, со станции шли пешком по дорожке мимо небесно пахнувших дегтем просмоленных шпал. Мимо заборов пустующих зимою соседских домов.
    В промерзшем доме, пахшим отсыревшими обоями, лезли по скрипучей деревянной лестнице на чердак, откуда доставали пару закутанных в старые одеяла ящиков. Одеяла разворачивали. Под одеялами обнаруживались кипы стружки, в которую были надежно зарыты яблоки – отборная, без единого пятнышка, едва отливающая нежной зеленью антоновка. Папа брал яблоко и подносил мне к носу той стороной, где палочка:
    – На-ка, подыши!
    Антоновка пахнет антоновкой. Это единственный во Вселенной запах.
    Или это могла быть пара уток, фаршированная кислой капустой. Или большой свиной запеченный окорок на кости, густо нашпигованный солью, перцем и чесноком. Это могла быть также и баранья нога, издававшая особый аромат бараньего сала, трав и морковки, с которыми она вместе тушилась.
    Страшный совершенно наступал тогда момент, тишина опускалась: а кто же решится разделать принесенное блюдо? За дело брался папа, ловко управляясь большой двузубой вилкой и огромнейшим ножом, раскладывал куски по кругу под одобрительное мычание мужчин и слабое повизгивание осторожных женщин. Кстати, я не помню, чтобы хоть одно слово кто-нибудь произносил за тем столом и в те времена о фигуре или калориях.
    После горячего обыкновенно танцевали. Недавно была куплена полированная опять же «Ригонда» – модная радиола Рижского завода ВЭФ. Ставили на нее пластинки. Не помню, чтобы слушали у нас в доме модные тогда ВИА. Помню, что был Оскар Строк, помню, что был еще Утесов, Марк Бернес.
    Папа был похож на Бернеса. У меня и сейчас губы подрагивают, когда слышу:
    Почему ж ты мне не встретилась,
    Юная, нежная,
    В те года мои далёкие,
    В те года вешние?
    Голова стала белою,
    Что с ней я поделаю?
    Почему же ты мне встретилась
    Лишь сейчас?

    Любовь пятидесятипятилетнего мужчины и восемнадцатилетней провинциальной девочки. Чьим воплощением стала наша семья. Любовь, которая закончилась через восемь лет папиной смертью.
    – Иля, мальчики не плачут! Мальчики должны быть мужчинами!
    Пока гости проводили время за танцами, мама уносила обеденную посуду и накрывала к чаю. Чашки были – знаменитые Ломоносовские «золотые ромашки». К каждой чашке с блюдечком давалась такая же золотая тарелочка и опять же тяжелые мельхиоровые чайные ложки.
    Что ели на сладкое?
    Король любого праздника – Наполеон и практически всегда – безе.
    К приготовлению крема и безе привлекали меня: отделять белки от желтков, а после – взбивать вначале сами белки, а в конце уже белки с сахаром в ручной такой кремовзбивалке. Она так именно и называлась. Слова «миксер» тогда еще не было. А кремовзбивалка – это такая была литровая широкая банка, на которую накручивалась белая пластмассовая крышка с венчиками внутри и ручкой для кручения снаружи.
    После того, как безе выпекалось, его выкладывали горкой, промазывая каждый слой заварным кремом, в который добавляли грецкие орехи. Все это чудо вносилось в комнату и, к радости сидевших за столом мужчин, громко оглашалось его название: Торт «Поцелуй Хозяйки». Мужчинам нравилось.
    Чай пили неторопливо, нахваливали ту самую хозяйку, поднимали бокалы со сладким вином. Мужчины пили коньяк.
    Допивали чай, начинали собираться. Хозяева старались гостей удержать. Гости потихонечку поднимались. Благодарили. Расходились.
    Мы с папой носили посуду в кухню. Мама мыла, звенела тарелками. Потом наступала тишина. Мама вытирала мокрые руки передником.
    – Илюша, спать!
    Родители за стенкой садились в кресла и обсуждали прошедший вечер. Вслушиваясь в их приглушенные голоса, я засыпал.
    Та супница, знаете, долго потом продержалась в нашей семье. И даже сослужила нам некоторую особую службу. Когда через короткое время папа умер, и мы остались с мамой почти без каких-либо средств к существованию, однажды, приподняв зачем-то крышку, мама обнаружила в ней сто рублей – заначку, которую папа оставил, уходя последний раз из дома в больницу.
    Интересно, что должно случиться, чтобы мы снова начали подавать суп в супнице? Дети наши, еще более торопливые, чем мы, точно не станут. Может быть, внуки?
    Сейчас этих людей из семидесятых нет уже в живых. Остались только мы. Которые сами были тогда детьми. Которых родители не пускали тогда за стол, потому что это было для нас неполезно.
    И я, знаете, когда принимаю нынче гостей, нет-нет, да и скажу особый тост за детей. В том смысле, что давайте выпьем за них. Чтобы им было потом, что вспомнить и о чем всплакнуть. Потому что, когда мы умрем, они будут сидеть за этим столом после нас.
    Источник: www.cluber.com.ua Автор: Илья Забежинский
    На смёпках с 1 Израильской

    Хочу переделать мир. Кто со мной?

  2. #2
    Аватар для Пyмяyx**
    Пyмяyx** вне форума Основатель движения, Administrator, координатор по Израилю,

     Великий Гроссмейстер Пурпур Народный реферер purpur.jpg

    Регистрация
    31.01.2003
    Адрес
    Санкт-Петербург и Кирьят-Экрон
    Сообщений
    145,029

    По умолчанию

    Нет. Супницы у нас не было. Не вижу смысла переливать суп из кастрюли в какую-то супницу. Хотя мы - Питерская интеллигентная семья. И хрен стоял в банке. Гости нам это прощали.
    На смёпках с 1 Израильской

    Хочу переделать мир. Кто со мной?

  3. По умолчанию

    А у меня и сейчас есть такой столовый сервиз с супницей. Мне его отписала после смерти мамина сотрудница. Наверное потому,что он называется "Natali".Она так хотела,чтобы он был у меня. Храню конечно,но места много занимает.

  4. #4

    По умолчанию

    Супница была в семье моего дяди , когда мы приходили в гости бульон подавали в супнице. У нас не было супницы, хоть столовый сервиз был , когда папа получил квартиру.
    В серебре лепестки хризантемы

    На смёпках со 104 Израильской



  5. #5
    Аватар для Пyмяyx**
    Пyмяyx** вне форума Основатель движения, Administrator, координатор по Израилю,

     Великий Гроссмейстер Пурпур Народный реферер purpur.jpg

    Регистрация
    31.01.2003
    Адрес
    Санкт-Петербург и Кирьят-Экрон
    Сообщений
    145,029

    По умолчанию

    Она выбросила старую мебель. В печку пошел старый дореволюционный ореховый гарнитур.
    Вот это ужас! Это же антиквариат!
    Мои дядя и тётя тоже вынесли старинный буфет. Говорят, его жучок съёл.
    На смёпках с 1 Израильской

    Хочу переделать мир. Кто со мной?

  6. #6
    Аватар для Пyмяyx**
    Пyмяyx** вне форума Основатель движения, Administrator, координатор по Израилю,

     Великий Гроссмейстер Пурпур Народный реферер purpur.jpg

    Регистрация
    31.01.2003
    Адрес
    Санкт-Петербург и Кирьят-Экрон
    Сообщений
    145,029

    По умолчанию

    А в городскую квартиру купили новую мебель. Полированную. Это с гордостью, знаете, произносилось: «Полированная мебель!»
    У нас и сейчас кое-что от той полированной румынской сохранилось. Хоть Скайперу и нравится мебель выбрасывать.


    Полированный секретер купили (елки-палки, современные дети не знают уже такого слова). То есть это был такой книжный шкаф со стеклянными двигающимися дверцами. За дверцами стояли классики, в основном, в виде многотомных собраний сочинений. Вначале, помню, меня радовали там Алексей Толстой и Вальтер Скотт. Позже я обнаружил там Хэма и Джека Лондона.
    У нас сначала был секретер из светлого дерева. Маленький. Потом его продали или подарили (уже не помню) и купили другой, тёмного дерева.
    На смёпках с 1 Израильской

    Хочу переделать мир. Кто со мной?

  7. #7

    По умолчанию

    Мы нашу красивую стенку оставили новым хозяевам нашей квартиры.
    Все что можно было раздали друзьям .
    В серебре лепестки хризантемы

    На смёпках со 104 Израильской



  8. #8
    Аватар для Пyмяyx**
    Пyмяyx** вне форума Основатель движения, Administrator, координатор по Израилю,

     Великий Гроссмейстер Пурпур Народный реферер purpur.jpg

    Регистрация
    31.01.2003
    Адрес
    Санкт-Петербург и Кирьят-Экрон
    Сообщений
    145,029

    По умолчанию

    Мы тоже уезжая что-то продали, что-то раздарили. А стенка "Сатурн" с круглой витриной появилась у нас только в 1984-м.
    Ой, нашёл её в Интернете.


    На смёпках с 1 Израильской

    Хочу переделать мир. Кто со мной?

  9. #9
    Аватар для Пyмяyx**
    Пyмяyx** вне форума Основатель движения, Administrator, координатор по Израилю,

     Великий Гроссмейстер Пурпур Народный реферер purpur.jpg

    Регистрация
    31.01.2003
    Адрес
    Санкт-Петербург и Кирьят-Экрон
    Сообщений
    145,029

    По умолчанию

    Папа хранил за этой дверцей черный с хромом «Ундервуд», перепечатывал на нем вечерами свои стихи и безнадежные письма в редакции.
    «Тук-тук» щелкал «Ундервуд» по синей ленте, «тук-тук-тук».
    – Иля, не трогай пишущую машинку!
    Пишущая машинка была (и есть) у маминого брата, дяди Игоря. Я с детства в неё влюбился и очень хотел заполучить. Мама сказала:
    - Дядя Игорь подарит её тебе, когда станет профессором.
    И я так мечтал, чтобы дядя стал профессором. И он стал профессором. Но машинку мне не подарил. Пишущую машинку "Москва" я купил летом 1981 на деньги, которые откладывал со стипендии. Она и сейчас у меня стоит на шкафу в ванной.
    На смёпках с 1 Израильской

    Хочу переделать мир. Кто со мной?

  10. #10
    Аватар для Пyмяyx**
    Пyмяyx** вне форума Основатель движения, Administrator, координатор по Израилю,

     Великий Гроссмейстер Пурпур Народный реферер purpur.jpg

    Регистрация
    31.01.2003
    Адрес
    Санкт-Петербург и Кирьят-Экрон
    Сообщений
    145,029

    По умолчанию

    Бытовая ностальгия

     Опубликовано: Василич 25|03|2018 || Просмотров: 1260
    На кухне буфет с посудой и круглый стол посередине. В зале сервант с хрусталем, диван-кровать, торшер с большим абажуром. В спальне кресло-кровать и закрывающий всю стену ковер…

    Заглядывая за обитую дерматином дверь обычной «хрущевки» читатели постарше смогут предаться ностальгии. Но особенно полезным рассказ о типичных предметах интерьера советской квартиры будет для тех, кто и не догадывается, что значат слова «этажерка» и «трельяж».
    Олень на стене



    «Какой ужас! В доме очень тонкие стены, и соседи слышат все, что происходит в нашей квартире», — пожаловалась одна женщина подруге. «Так повесь на стену ковер!» — посоветовала та. «Но тогда мы не услышим, что делают соседи!» — услышала она в ответ.
    Посмеяться над этим старым анекдотом в советское время могли далеко не все, ведь проблема звукоизоляции в домах к шуткам не располагала. Как, кстати, и теплоизоляции — спать у холодной кирпичной или панельной стены было совсем неуютно.
    В то же время ковры выполняли и эстетическую функцию. Это, конечно, были не дореволюционные благородные гобелены, но они радовали глаз куда больше советских обоев с примитивными блеклыми рисунками. В основном, ковры были ярко красного или бордового цвета с затейливыми симметричными узорами либо изысканными растениями. Впрочем, это больше относится к 1970-1980 годам. А до этого на стены вешали тонкие коврики из материала типа плюша — обрамленные бахромой и, как правило, с оленями или лебедями.
    Спрос на настенные ковры — при их довольно высокой цене — был невероятно велик. Очереди за ними растягивались на месяцы, причем желающим нужно было заранее записаться и регулярно приходить в магазин, чтобы «отметиться». В этой ситуации кустари-художники пытались предложить более доступную альтернативу. Привычные для ткани изображения научились наносить на фанерные листы, другие мастера подрабатывали, рисуя традиционных оленей на клеенках. Тут, конечно, о звуко- или теплоизоляции речи не шло. Зато — как у всех.
    К слову, ковер на стене вполне мог не сочетаться с коврами на полах. Их тоже было немало практически в любой квартире, но в этом случае за ценой не гнались — дорогой палас не хотелось и топтать. Обычно на половицах или паркете лежали узкие дорожки с цветным кантом по краям и обычные тканые половики.

    Место для дискуссий
    Есть мнение, что выражение «круглый стол» — тот самый, что для обсуждения актуальных проблем любят организовывать чиновники и общественники, — родилось на советской кухне. Здесь сидя на табуреточках за круглым, в буквальном смысле слова, столом частенько засиживались члены семьи и их гости, обсуждая ключевые выступления на последнем съезде компартии или ситуацию с дефицитом продуктов.
    Непременным атрибутом такого стола была скатерть. Обычно — простая льняная, но у хорошей хозяйки на случай прихода гостей хранилась и кружевная. Если в доме были дети, то для них во время обеда поверх тканевой скатерти часто стелили клетчатую клеенку.
    Впрочем, советские мебельщики занялись массовым производством таких столов не по причине их удобства для дискуссий. Пожалуй, никакая другая модель не позволила бы разместить одновременно столько столовых приборов и, собственно, едоков в компактной кухне «сталинки».
    В «хрущевках» не влезали уже и такие столы, и вскоре им на замену пришли небольшие прямоугольные столики, по размерам напоминающие журнальные. Устраивать посиделки в тесноте, понятно, перестали. И обеды или ужины, особенно торжественные и если на них приглашались гости, проводили в зале. Там обычно располагался большой полированный стол из двух раздвигающихся столешниц, между которыми — для пущего размаха — можно было вставить и третью.

    От буфета до комода
    Не менее традиционным предметом кухонной советской мебели был буфет — небольшой узкий шкаф с дверцами, часто — стеклянными, в котором хозяйки хранили посуду. Впрочем, для нее обычно хватало и пары закрытых отделений. Зато в открытых можно было на зависть гостям хранить самые дорогие предметы — например, фарфор или хрусталь.
    В 1980-е это сверкающее богатство перекочует в зал — в стеклянные секции так называемых «стенок», которые и поныне часто присутствуют в интерьерах квартир. Но поначалу вместо них стояли серванты — шкафы на ножках, состоявшие из двух частей. В нижней, более широкой, обычно было три закрытых отделения, в верхней — поуже — обязательно оставляли застекленную нишу с прозрачными полками. Поначалу здесь ставили сувениры, рамки со снимками родных и изображениями популярных артистов глиняные фигурки собачек и птичек, позже замененных на хохломскую или дымковскую игрушку. Затем серванты украсили невероятные по красоте вазы, салатницы или чайные сервизы, которые, как правило, несли исключительно эстетическую функцию. Доставали их в буквальном смысле по большим праздникам. Одну из полок хозяева квартиры могли занять и книгами — наличие двух-трех серий подписных изданий тоже служило предметом гордости их обладателя.
    Отметим, что для книг — помимо банальных полок — предназначалась и почти забытая ныне этажерка, упомянутая в стихотворении Бориса Заходера из книги «Винни Пух и Все-Все-Все»: «Молчит этажерка, молчит и тахта — У них не добьешься ответа, Зачем это хта — обязательно та. А жерка, как правило, эта!» Ответ можно предположить: тахта — диван без спинки — как правило, стоял в глубине комнаты, да еще и прикрытый покрывалом. А этажерка — несколько полочек, располагающихся между резными, иногда ажурными, ножками-стойками, — всегда на виду. Кроме книг (конечно, не слишком тяжелых) здесь могли стоять всевозможные коробочки и шкатулки для хранения нужных мелочей и сувениры.
    В спальне в обязательном порядке был шифоньер — массивный шкаф для одежды, включая верхнюю. Когда он был трехдверным, в середине обязательно крепили зеркало. А рядом с кроватью или у окна стоял — если, конечно, позволяли средства его приобрести, — широкий, но при этом невысокий комод с парой-тройкой выдвижных ящиков. В них можно было спрятать, например, пару комплектов постельного белья, невостребованные одеяла, сложенные рубашки. В общем, комод заменил в советской квартире не что иное, как бабушкин сундук.

    Прическа в трех измерениях
    Комоды нередко можно встретить и в современных квартирах. Над ними часто вешают высокие зеркала в деревянных рамах, чтобы хозяйка могла привести себя в порядок перед выходом на улицу. В советское время для этой процедуры служил специальный туалетный столик с полочками и зеркалом — трюмо.
    Модной его модификацией стал трельяж, состоявший из трех зеркал. Одно — большего размера — крепилось непосредственно к основанию, сделанному в виде тумбочки, а два боковых навешивали на маленьких петлях уже на него. Поворачивая створки, дама могла видеть свою прическу едва ли не сзади. Особенно нуждались в трельяже любительницы шить — вот уже где можно было в деталях разглядеть, как «сидит» платье или блузка.
    К слову, трюмо могло стоять и в коридоре, если, конечно, позволяла его площадь. В обоих случаях на туалетном столике можно было найти «тысячу мелочей». В спальне — флаконы с духами, тюбики помады, расчески и бижутерию, в прихожей — ключи, монеты, свежую газету из ящика. Нередко коридорный столик закрывали стеклом, под которым лежали расписание автобусов, график подачи в дом воды или афиша премьер в местном театре. Вдруг понадобится взглянуть перед выходом из дома?!

    Трансформеры в спальне
    Вышеупомянутая тахта на самом деле не была популярной, как, кстати, и софа. Скорее всего потому, что обе занимали много места в маленькой квартире, хотя особого комфорта не доставляли. Обычно тахту, если уж таковая имелась, использовали вместо детских диванчиков либо как место для гостей.
    В 1980-е мебельщики сориентировались, и стали делать укороченную тахту с раздвижными секциями, которые ее как бы удлиняли. Естественно, это было вовсе не ноу-хау: трансформеры тогда делали на любой вкус. Успехом, например, пользовался стол-книжка, который при необходимости (вернее — именно без таковой) сворачивался до размеров узкого невысокого шкафчика. Но пиком моды считались диваны-книжки (диваны-кровати) и кресла-кровати, которые были почти обязательным набором для гостиной и уж тем более — для спальни. Даже если эти предметы и не очень подходили друг к другу и отличались, скажем, подлокотниками или цветом обивки, с помощью огромных покрывал или недорогих ковров (где их только не использовали!) им можно было придать вид комплекта. Днем в такой комнате было удобно собраться, чтобы посмотреть телевизор или пообщаться, а вечером гостиная легко превращалась в спальню.
    Ну и, конечно, нельзя не упомянуть железные кровати с панцирной сеткой. Они появились еще в 1930-х, на них спали в годы войны, кое-где такие встречаются до сих пор. Нередко на узкой кровати приходилось ютиться супругам. Во сне они естественным образом скатывались в середину и не только мешали друг другу спать, но и растягивали сетку. Так что под этот «гамак» часто подкладывали листы фанеры или даже ненужные деревянные двери. Впрочем, по таким кроватям вряд ли кто-то ностальгирует — как говорится, не хочется и вспоминать.

    «Каскад», «Рубин» и телефон с табуреткой
    Зато уж точно нужно вспомнить о торшере с абажуром и люстре «Каскад», напоминавшей чешский хрусталь. Первый придавал комнате необыкновенный уют, вторая — солидность: это был еще один символ достатка советской семьи. То, что для массового потребителя «хрусталь» делали из пластмассы — казалось только его преимуществом, ведь то и дело радующие глаз «блестяшки» с люстры оказывались на полу. Их задевали головой, руками, перемещаемой по квартире мебелью, а дети нередко сбивали их, стреляя на поражение из игрушечных пистолетов или бросая свернутую в шарики бумагу. «Висюльки», как их называли малыши, падали, но не разбивались.
    Что касается торшеров, то вся хитрость была в цвете тканевого абажура — в идеале он должен был повторять цвет штор. Впрочем, в последние годы стали появляться и пластмассовые абажуры со стеклянными вставками. В этом случае цвет корпуса подбирали в тон мебели. Стоял торшер около кресла и не подменял собой ночник у изголовья дивана — настольную лампу с небольшим абажуром либо плафоном. По большому счету, оба этих прибора использовались, в основном, во время чтения — читали в советское время немало и вовсе не ленту событий в социальной сети.
    Альтернативой книге являлся, конечно, телевизор. Сначала они были черно-белыми, затем — в конце 1960-х — появились и цветные. Спрос на «Рубины», «Рекорды», «Радуги» и «Темпы» при их довольно высокой цене казался невероятным. Телеприемник почти всегда занимал место в углу самой большой комнаты — так, чтобы напротив можно было комфортно расположить как можно больше зрителей. И поначалу, когда телевизоры только появились, посмотреть выпуск новостей, фильм или концерт нередко звали не только родственников, но и соседей. Отметим, что телеприемники удачно вписывались в интерьер практически любой квартиры, потому что их корпус делали, как правило, из пластика, имитирующего цвет и фактуру дерева.
    Что касается другого приемника — радио, то его чаще всего ставили на холодильник в кухне либо вешали на стену в коридоре, если, конечно, позволяла длина провода до радиоточки. Кстати, нередко радио выполняло… функцию будильника, чем не могли похвастать традиционные массивные часы с боем. Поскольку ночью радиосигнал не транслировали, с вечера приемник ставили на полную громкость, а ровно в 6 утра вся семья вскакивала при первых же звуках позывных радиостанции или гимна Советского Союза.
    Наконец, вспомним еще один непременный аксессуар советской квартиры — дисковый телефон, трескучий звонок которого мог добавить бодрости в любое время суток. Чаще всего аппарат (долгое время они различались только цветом) ставили в прихожей — для этого даже продавали специальные полочки с резными ножками. Рядом же ютилась табуретка: разговоры порой длились так долго, что устоять было просто невозможно.
    P. S.
    Если бы советские дома и квартиры не были похожи друг на друга, Эльдар Рязанов не сделал бы знаменитый фильм «Ирония судьбы, Или с легким паром». Впрочем, в таком случае мы смотрели бы иные фильмы. Потому что это была бы уже совсем другая страна.



    На смёпках с 1 Израильской

    Хочу переделать мир. Кто со мной?

Страница 1 из 2 12 ПоследняяПоследняя

Информация о теме

Пользователи, просматривающие эту тему

Эту тему просматривают: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •  
И как мы все понимаем, что быстрый и хороший хостинг стоит денег.

Никакой обязаловки. Всё добровольно.

Работаем до 01.10.2022

Список поступлений от почётных добровольцев



Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Архив

18+