Возвращение писателя

[Пyмяyx**]

Дорогие друзья и читатели!
Вы ждёте продолжение "Ляли" Но "Ляля" застпорилась. А если произведение застопорилось, то лучше его отложить на некоторое время. Обещаю, к "Ляле" я ещё вернусь.
А тут мне пришла идея повести. Конец XIX века. Время, которое я знаю хорошо, поскольку это - тема моей дипломной работы: "Демографическая ситуация в России на рубеже XIX-ХХ веков и её отражение в художествнной литературе того времени.
Ну, очень увлёкся я этой повестушкой. И кинулся писать, пока вдохновение.
​ВЫкладываю по главам.

[Пyмяyx**]

Текст сильно переделал. 9 глав в окончательном (надеюсь) варианте - на стр. 4.
А тут - первоначальный вариант для истории, серым цветом
16.02.2026


Глава 1. Дым Отечества



Перрон Варшавского вокзала тонул в шипении пара и суете. Огромный локомотив, тяжело отдуваясь после долгого пути из Вержболова, замер, окутанный сизым облаком. Борис Андреевич выждал паузу, прежде чем сойти на платформу. Его пальцы, привыкшие к перу, а не к тяжести дорожных саквояжей, чуть дрожали.
Десять лет. Срок, за который успевает смениться поколение.
Уезжая в 1883 году, Борис думал, что это лишь короткая поездка. Врачи настоятельно советовали матери провести осень в мягком климате Италии, чтобы унять затяжной кашель. Он планировал вернуться к Рождеству, ну, в крайнем случае — к весне. Но коварная болезнь, ненадолго отступив под флорентийским солнцем, превратилась в изнурительную, многолетнюю борьбу.
Борис не мог оставить мать. Месяцы складывались в годы, короткий отпуск — в десятилетнее изгнание. Он писал в пустоту, постепенно превращаясь для петербургских критиков в эмигранта. И только теперь, когда полгода назад последний ком земли упал на гроб матери на кладбище Тестаччо, он понял: больше его там ничего не держит. Нужно было возвращаться к своей жизни, какой бы она ни была теперь, в сорок пять лет.
Сентябрь 1893 года выдался на редкость милостивым. Солнце пробивалось сквозь стеклянные своды дебаркадера, высвечивая пылинки в воздухе. Борис вдохнул — глубоко, до боли в груди. Пахло углем, мазутом и тем специфическим невским холодком, который не спутать ни с чем в мире.
— Пойдем, Степан, — Борис кивнул своему верному спутнику, который, нахмурившись, стаскивал с платформы их немногочисленные сундуки. — Довольно стоять. Пора и честь знать.
Степан, деливший с ним все тяготы десятилетнего дежурства у постели больной, молча кивнул. Он подхватил тяжелый кофр, Борис взял саквояж, и они вместе двинулись к выходу, где извозчики уже затевали свою вечную перебранку.

— К Синему мосту. На Мойку! — Борис взобрался на сиденье пролетки, Степан с чемоданами втиснулся рядом, едва не придавив хозяина.
Экипаж мягко тронулся. Город за окном мелькал, как пестрые листы в волшебном фонаре. Те же атланты, те же строгие фасады, но лица людей казались иными — более тревожными. Россия встретила их гомоном конки и пронзительным криком разносчика газет:
— Последние известия! Празднества в честь французской эскадры!

Когда пролетка остановилась у подъезда с тяжелой дубовой дверью, Борис Андреевич замер. Его квартира на третьем этаже, запертая и оставленная на попечение старого управляющего, ждала его все эти годы.
Они поднимались по лестнице вместе. Степан, тяжело дыша, тащил сундуки, а каждый шаг Бориса отзывался гулким эхом в пустом парадном. Ключ вошел в замок с трудом, сопротивляясь, словно сам дом не сразу узнавал хозяев.
Дверь скрипнула и открылась. В лицо пахнуло пылью, старой бумагой и лавандой. Тем самым запахом, который мать так любила класть в шкафы с бельем. Борис прошел в кабинет и рывком отдернул запыленную штору. Свет залил комнату, высвечивая контуры его прежней жизни, застывшей во времени.
— Ну вот мы и дома, Степан, — тихо произнес Борис.
— Пыли-то, Борис Андреевич... — только и выдохнул Степан, опуская багаж на пол. — До завтра не разберемся.

[Пyмяyx**]

Глава 2. Остывший очаг


Квартира на Мойке медленно оживала. Пока Борис Андреевич стоял у окна, наблюдая, как по темной воде проплывает груженая дровами баржа, Степан взялся за дело с той истовой страстью, с какой старые солдаты чистят амуницию перед парадом. Ключ, который Борис все эти годы хранил в потайном отделении дорожного несессера, наконец-то исполнил свое предназначение, открыв путь к новой жизни.
Степан вернулся через два часа, раскрасневшийся с холода, пахнущий морозным воздухом и свежей рогожей. Он внес в кухню две тяжелые корзины и с грохотом поставил их на лавку.
— Ну и сутолока на Сенной, Борис Андреевич! — докладывал он, развязывая картуз. — Народу — тьма, и всё больше из приезжих, лапотных. Но товар добрый, если глаз иметь.
Он начал доставать покупки, и Борис, прислонившись к дверному косяку, с тихим удовольствием разглядывал эти приметы возвращения:
* Масло: Тяжелый брусок, завернутый в мокрую марлю. «Сливочное, чухонское, желтое, как калач!» — хвалился Степан, бережно убирая его в прохладный шкап.
* Хлеб: Огромный каравай ржаного, еще теплого, с хрустящей черной корочкой, густо посыпанной тмином. Запах свежего хлеба мгновенно вытеснил из кухни дух многолетней пыли.
* Снеток: Степан не стал рисковать чистотой столешницы; он достал из буфета старое фаянсовое блюдо с трещиной и широким жестом высыпал на него махоньких серебристых рыбок. Ладожский улов, пересыпанный крупной солью, блеснул в свете лампы.
* Антоновка: Твердые зелёный в точечках яблоки. Их винный, резкий аромат заполнил комнату, и Борису на миг показалось, что он снова в имении под Орлом, а не в центре каменного Петербурга.
— Цены, конечно, кусаются, Борис Андреевич, — Степан аккуратно выкладывал на край стола сдачу, поблескивающую серебром и медью. — За фунт говядины хорошей сорок копеек отдал, меньше и разговаривать не хотят. А извозчики! Совсем совесть потеряли: от вокзала до нас полтину требовал, еле на тридцать копеек сговорились.
Степан раздул самовар. Старый, медный, он долго ворчал и отдувался угольной гарью, прежде чем запеть свою тонкую, уютную песню. В столовой стало тепло — изразцовая печь, «голландка», жадно съела охапку березовых дров и теперь отдавала мягкий, обволакивающий жар.
Борис сидел в своем старом вольтеровском кресле. Перед ним стоял стакан чая в тяжелом подстаканнике и блюдце с колотым сахаром. Десять лет он пил кофе на флорентийских террасах, глядя на Арно, но только сейчас, чувствуя вкус крепкого заварного чая и слыша ворчание Степана на кухне, он по-настоящему осознал: скитания закончены.
Он смотрел на пар, поднимающийся над стаканом, и слушал, как за окном стучат копыта по граниту набережной. Город принимал его обратно, но в этой тишине пустого дома уже рождалось предчувствие: завтра нужно будет выйти за дверь, сменить итальянское пальто на более плотное и узнать, кто из старых друзей еще помнит имя писателя Н.

[HellGirl]

* Масло:
* Хлеб:
* Снеток:
* Антоновка:

Ужасно.
Это нейросеть сочиняла?
Перечисление при помощи маркеров используются только в научной и технической литературе.
Фрагменты слишком короткие для их оценки. На главы они явно не тянут.

[Пyмяyx**]

Сочинял я. Но нейросеть использовал.

[HellGirl]

Сочинял я. Но нейросеть использовал.

​Это очень сильно заметно.

[Принцесса]

* Снеток: Степан не стал рисковать чистотой столешницы; он достал из буфета старое фаянсовое блюдо с трещиной и широким жестом высыпал на него махоньких серебристых рыбок. Ладожский улов, пересыпанный крупной солью, блеснул в свете лампы.

Готовый снеток солью не пересыпан. Он сушеный.
Википедия:

Снеток сушат методом горячей сушки. Перед сушкой снетка промывают и солят в насыщенном соляном растворе или сухим способом. Полученный полуфабрикат промывают и частично отмачивают в воде, а затем сушат на противнях и сетках в сушильных печах. Термическая обработка снетка продолжается 3,5 — 4,5 часа и проходит стадии пропекания, подсушки и собственно сушки. Готовый продукт упаковывают в деревянные ящики или картонные коробки. Выход сушёного снетка составляет 30 % — 34 % от массы сырья^[6]. Основное производство солёно-сушёного снетка сосредоточено в районе озёр северо-западных областей России^[7].

[Пyмяyx**]

Грешен, пользуюсь.
Но, именно, пользуюсь. За меня нейосеть не пишет.
Рассказ "Альбом" писала нейросеть, в чём я честно признался.

А повесть - моя. Мой замысел, мой сюжет, мои герои. Вот некоторые мелочи я поручил нейросети.
Почему я это сделал? Как вы знаете, ишу я давно. И когда нейросетей не было, писал. Так зачем де я паривлёк нейросеть? Лень писать самому? Разумеется, нет.

Во многих литературных произведениях можно видеть ляпы: исторические, географические, логические. Даже у классиков. У того же Булгакова упомнается вокзал в Ялте. Но в Ялте нет и никода не было вокзала и, вообще, железной дороги. А сколько ляпов в "Семнадцати мгновениях весны"!

...Царь Иван Васильевич выпил полный кафтан пенистого каравая, который ему привез один посол, который хотел получить товар, который царь продавал всегда сам во дворце, который стоял в Кремле, который уже тогда помещался там, на месте, на котором он стоит теперь.
- Псст, человек! - крикнул царь.
- Чего изволите, ваше благородие? - еще из хоромы спросила уборщица, которую царь вызвал из которой.
- Меня кто-нибудь еще спрашивал?
- Суворов дожидается, генерал. Потом Мамай заходил - хан, что ли...
- Скажи, пускай завтра приходят. Скажи, царь на пленуме в боярской думе.
Пока уборщица топала, спотыкаясь о пищали, которые громко пищали от этих спотыкновений, царь взялся за трубку старинного резного телефона с двуглавым орлом на деревянном коробе. Он сказал в трубку:
- Боярышня, дайте мне царевича Ивана. Спасибо. Ваня, - ты? Дуй ко мне! Живо!
Царевич, одетый в роскошный чепрак и такую же секиру, пришел сейчас же.
- Привет, папочка. Я сейчас с индейским гостем сидел. Занятный такой индеец. Весь в перьях. Он мне подарил свои мокасины и четыре скальпа. Зовут его Монтигомо Ястребиный Коготь.
- А с татарским послом виделся?
- Это со стриженым? Будьте уверены.
- Татарин - он бритый.
- Стриженый.
- Бритый!..
Царь Иван ударил жезлом царевича, который, падая, задел такой ящик, в котором ставят сразу несколько икон, которые изображают разных святых, которых церковь считает праведниками.
Тут прибежали царские стольники, спальники, рукомойники, подстаканники и набалдашники...

Стараюсь, уж если не избежать ляпов совсем, то, хотя бы, свести их к минимуму. Не хочу развесистой клюквы.

Я не жил в конце позапрошлого века, хотя читал про это время много: Толстой, Чехов, Куприн, Горький, Лесков, Короленко, Вересаев...
Мог бы я, конечно, придумать продуктовую корзину Степана сам: мясо, картошка, морковка, лук... Но это было бы скучно. Тут бы не было духа века. Разузнать, сколько стоил фунт говядины я тоже мог бы. Интернет акбар! До появления нейросетей я так и делал: бегал по Интернету и гуглил. Но теперь я действую по-другому. просто попросил нейросеть написать, что можно было в 1893 году принести с Сенного рынка. Если бы НС выдала откровенную чушь, я бы её включать в повесть не стал.
Вот в следующей главе - про одежду.

Потерпите. Скоро будет жарко. Сюжет закручен и сюжет мой, а не нейросети.

[Пyмяyx**]

По поводу снетка.
​Может быть существовали разные способы приготовления? Проверю.

[Пyмяyx**]

Глава 3. Механика возвращения
Степан критически осмотрел плечо хозяйского сюртука. ������
— Борис Андреевич, ну поглядите сами — лоснится! В таком виде только на рынок за снетком ходить, а не к генеральшам.
Борис вздохнул, глядя на свое отражение в мутной амальгаме старого зеркала.
— Полно тебе, Степан. Вещь крепкая, привычная. К чему эти траты в первый же день?
Но в магазине готового платья на Невском его уверенность пошатнулась. Как только они вошли, подслеповатый газ в их прихожей сменился ослепительным сиянием электрических лампочек. Приказчик, гибкий и стремительный, как ласточка, возник перед ними прежде, чем Борис успел возразить.
— О, сударь! — приказчик с деликатным ужасом коснулся лацкана Бориса. — Чистейший шевиот, работа достойная... для восемьдесят третьего года. Но нынче в Петербурге такой широкий крой сочтут за маскарадный костюм. Позвольте, я только покажу вам английскую визитку...
Борис нерешительно замер, но Степан, уже подхвативший предложенный приказчиком жилет, поддакнул:
— И то верно, Борис Андреевич. Матушка ваша всегда говаривали: «Боря, ты в Петербурге, а не в деревне». Негоже имя посрамить.
Борис сдался. Через полчаса, затянутый в жесткий крахмальный воротничок и облаченный в безупречное темное сукно, он едва узнал себя.
Степан был прав.
— Извольте видеть, сударь, — расстилался перед ним приказчик, — английский шевиот, крой «визитка». Сейчас в Петербурге все господа такие заказывают. Сидит как влитой!
За час портняжка в подсобке магазина подшил брюки по росту Бориса и переставил пуговицы на жилете.
Борис зашел в галантерейную лавку и купил воротнички высокие, жесткие, «стоячие» с отогнутыми углами — последний писк моды, галстук узкий «самовяз» из тяжелого черного шелка, перчатки светло-серые, лайковые.
Дома Степан вычистил его старую, но еще крепкую крылатку и обновил блеск на цилиндре.
Степан помогал ему облачаться в эту новую «броню». Крахмальный воротничок немилосердно резал шею, напоминая о том, что Петербург — город жестких рамок, а не флорентийской небрежности.
— Ну, теперь — барин, — одобрительно крякнул Степан, подавая трость. — Итальянскую-то мягкость из глаз уберите, Борис Андреевич. В салоне Анны Павловны зубы иметь надо.
Борис посмотрел на себя. Из зеркала глядел сорокапятилетний господин, подтянутый, строгий и... почти чужой самому себе. Он поправил запонки и кивнул. Пора.

Ещё более старый вариант:

Утро не принесло Борису покоя. Степан, критически оглядев хозяина при дневном свете, вынес окончательный вердикт:
— Нельзя так, Борис Андреевич. В этом сюртуке вы во Флоренции, может, и первым кавалером были, а в Петербурге нынче крой другой. Локти лоснятся, да и фалды коротки. Засмеют в салонах-то.
Борис взглянул в зеркало. Десять лет назад этот сюртук сидел безупречно, но сейчас он казался доспехом из другой эпохи. Степан был прав.
Шить на заказ не было времени — Анна Павловна ждала сегодня. Поэтому Борис отправился на Невский, в большой магазин готового платья. Там, под яркими газовыми рожками, на манекенах красовались новинки сезона.
— Извольте видеть, сударь, — расстилался перед ним приказчик, — английский шевиот, крой «визитка». Сейчас в Петербурге все господа такие заказывают. Сидит как влитой!
За час портняжка в подсобке магазина подшил брюки по росту Бориса и переставил пуговицы на жилете. Но главное было не в сукне.
Борис зашел в галантерейную лавку и купил воротнички высокие, жесткие, «стоячие» с отогнутыми углами — последний писк моды, галстук узкий «самовяз» из тяжелого черного шелка, перчатки светло-серые, лайковые.
Когда он вернулся домой, Степан уже вычистил его старую, но еще крепкую крылатку и обновил блеск на цилиндре.
Степан помогал ему облачаться в эту новую «броню». Крахмальный воротничок немилосердно резал шею, напоминая о том, что Петербург — город жестких рамок, а не флорентийской небрежности.
— Ну, теперь — барин, — одобрительно крякнул Степан, подавая трость. — Итальянскую-то мягкость из глаз уберите, Борис Андреевич. В салоне Анны Павловны зубы иметь надо.
Борис посмотрел на себя. Из зеркала глядел сорокапятилетний господин, подтянутый, строгий и... почти чужой самому себе. Он поправил запонки и кивнул. Пора.