Возвращение писателя

[Белая Хризантема**]

пока мне интересно читать

[Принцесса]

Интересно, когда Степан (слуга из простого народа, безвылазно проживший с хозяином 10 лет в Италии) стал знатоком столичной питерской моды и салонов?

[Пyмяyx**]

Пожалуй... Подумаю, исправлю.

[Пyмяyx**]

Глава 4. Салон на Фурштатской

Дом вдовы статского советника, Анны Павловны Званцевой, гудел, как встревоженный улей. Борис Андреевич еще на лестнице услышал раскатистый смех и дребезжание рояля. За десять лет здесь не изменилось ничего: та же смесь запахов дорогого табака, пудры и жареного гуся. Салон Анны Павловны был странным местом. В Петербурге его называли Ноевым ковчегом для тех, кто не умеет плавать. Здесь не искали протекций и не выпрашивали должностей; сюда приходили за иллюзией того, что время остановилось. Под сенью её тяжелых бархатных штор, которые не стирались со времен Русско-турецкой войны, можно было быть кем угодно: гением без единой строки или философом без кафедры.
Сама Анна Павловна обладала редким даром — она умела слушать не слова, а интонации. И хотя к полуночи её суждения становились излишне резкими, а «лекарство» в чашке — всё более крепким, гости прощали ей всё. Ведь только здесь, на Фурштадтской, можно было пахнуть дешевым табаком и дорогими амбициями одновременно, не боясь косых взглядов.
Анна Павловна, в необъятном капоре с кружевами, выплыла Борису навстречу. Увидев его, она всплеснула руками так сильно, что едва не сбила поднос у проходящего мимо лакея.
— Боренька! Скиталец наш! — закричала она, обдавая его ароматом крепких духов и чем-то хмельным. — Живой! Совсем француз, только бороду подстричь — и вылитый виконт!
Она трижды расцеловала его, и Борис почувствовал, что ее глаза уже блестят тем особенным, нехорошим блеском. Анна Павловна была женщиной редкой доброты, но имела слабость: алкоголь действовал на нее как искра на пороховой склад. Пока она была трезва — это была милейшая душа, но после третьей рюмки в ней просыпался стихийный демон.
— Я с дарами, Анна Павловна, — Борис извлек из саквояжа тяжелую бутылку с яркой этикеткой. — Настоящий шотландский виски. С самых нагорий.
— Ох, батюшка! — она прижала бутылку к груди, как младенца. — Знал, чем порадовать старуху! Господа! — крикнула она в глубь гостиной. — Бросайте свои рифмы, нам привезли заграничное лекарство!
В углу, у массивного книжного шкафа, Борис заметил человека в безупречном сюртуке. Это был Платон Сергеевич — давний спутник Анны Павловны. Он стоял, заложив руку за борт жилета, и свысока поглядывал на молодого поэта, который что-то горячо доказывал.
— А, Борис Андреевич, — Платон Сергеевич величественно кивнул, не меняя позы. — С возвращением в лоно империи! Вы как раз вовремя. Мы тут дискутируем о влиянии торфяного дыма на вкусовые рецепторы при дистилляции ячменя.
— Вы пробовали этот виски, Платон? — улыбнулся Борис.
— Видеть — не значит пробовать, а знать — не значит чувствовать, — изрек Платон Сергеевич. — Если обратиться к истории, то еще древние кельты...
И он начал. В течение следующих десяти минут Платон Сергеевич выдал подробнейшую лекцию о кельтских племенах, химическом составе воды в Хайленде и законодательных актах британского парламента относительно акцизов. Он сыпал датами, именами и латинскими терминами. Слушатели завороженно молчали.
Однако, когда Анна Павловна, уже успевшая вскрыть бутылку, неловко пошатнулась и едва не опрокинула на него горящую свечу, Платон Сергеевич лишь продолжал вещать о «температуре воспламенения спиртов», даже не догадавшись подхватить хозяйку или отодвинуть подсвечник. Борису пришлось самому ловить Анну Павловну за локоть.
— Поразительный человек, — шепнул Борису один из гостей. — Знает всё о навигации, но трижды терялся в собственном саду. Знает всё о любви в поэзии Прованса, но до сорока лет боится заговорить с горничной.
Анна Павловна тем временем уже разлила виски в неподходящие для этого чайные чашки.
— За Бореньку! — провозгласила она, подозрительно громко стукнув чашкой о стол. — И за то, чтобы в России писалось лучше, чем в ихних палетах!
Она осушила чашку залпом. Глаза её округлились, на щеках проступил нездоровый румянец. Борис понял: мирный период вечера официально закончился. Теперь Анна Павловна либо начнет петь запрещенные романсы, либо пойдет в атаку на Платона Сергеевича за его занудство.
Анна Павловна, опрокинув вторую чашку шотландского «лекарства», вдруг резко сменила милость на гнев. Она уставилась на Платона Сергеевича, который в этот момент как раз читал лекцию о сравнительном анализе готического стиля и барокко в архитектуре Эдинбурга.
— А ты, циркуль ты ходячий! — перебила она его на полуслове, грохнув чашкой по столу. — Всё ты знаешь, всё у тебя по полочкам! А души-то, души в тебе — как в сухом гербарии! Боренька вон десять лет мать на руках носил, горе видел, мир повидал… а ты? Ты хоть раз в жизни плакал не над книжкой, а над разбитым сердцем?
Платон Сергеевич осекся. На его лице отразилось искреннее недоумение.
— Но, душа моя, слезный проток предназначен для увлажнения роговицы, а эмоциональная лабильность лишь мешает объективному восприятию…
— Роговицы! — взвизгнула хозяйка, и Борис понял: пора спасать либо Платона, либо антикварную вазу, стоявшую за его спиной. — Посмотрите на него! Он сейчас нам расскажет химический состав слезы, пока я тут от радости и горя умираю!
Она вдруг всхлипнула и потянулась к Борису. Ее пальцы, унизанные кольцами, вцепились в его рукав.
— Боренька, милый… расскажи им. Расскажи, как там, у них? Правда ли, что там люди холодные, как ихние мраморные статуи? Или это мы тут, в Петербурге, совсем замерзли?
В гостиной воцарилась тишина. Писатели и поэты, еще минуту назад спорившие о слогах, замерли. Все ждали слова человека, который долго молчал. Борис Андреевич почувствовал на себе десятки взглядов. Ему стало не по себе: он приехал за тишиной, а попал в самый центр чужого надрыва.
— Везде люди одинаковы, Анна Павловна, — тихо произнес Борис, мягко высвобождая руку. — Везде любят, везде теряют. Только в Италии солнце светит так ярко, что горе кажется нелепым, а здесь… здесь оно — часть пейзажа.
— Гениально! — выкрикнул какой-то юноша с нелепым бантом вместо галстука. — «Горе как часть пейзажа»! Запишите, господа!
Платон Сергеевич, поправив пенсне, тут же вставил:
— С точки зрения классической эстетики, меланхолия северных народов обусловлена низким углом падения солнечных лучей и преобладанием в спектре синих тонов, что, как доказал Гёте в своем учении о цвете…
Борис Андреевич уже потянулся за своей тростью, прислоненной к банкетке, как вдруг Анна Павловна, чей взор до этого был затуманен, резко выпрямилась и схватила со стола тяжелый хрустальный графин.
— Скучно! — гаркнула она так, что юноша с бантом подпрыгнул. — Борис приехал, а мы как на поминках! Платон! Где музыка? Где цыгане? Почему мы не пляшем на столах, как в памятный год открытия железной дороги?
Она замахнулась графином, явно намереваясь испытать прочность паркета или чьей-нибудь головы. Гости вжали плечи в кресла. Борис Андреевич внутренне приготовился к звону осколков, но тут произошло нечто удивительное.
Платон Сергеевич, до этого момента казавшийся лишь комичным дополнением к интерьеру, проявил поразительную ловкость. Он не кинулся отнимать сосуд силой — он знал, что с Анной Павловной это бесполезно. Вместо этого он плавно подошел к ней и, ни на секунду не прекращая своего лекционного тона, мягко накрыл ее руку своей.
— Душа моя, Анна Павловна, — невозмутимо начал он, — если рассматривать кинетическую энергию данного графина в сопоставлении с хрупкостью венецианского стекла, из которого он отлит, мы придем к выводу, что разрушение объекта принесет нам кратковременное акустическое удовлетворение, но лишит нас эстетического созерцания преломления света в оставшемся виски. Более того, согласно этикету двора Людовика XIV, истинное веселье начинается не с шума, а с... ритмической декламации.
Анна Павловна замерла, завороженная монотонным, убаюкивающим голосом друга. Графин медленно опустился на скатерть.
— Декламации? — переспросила она, моргая.
— Именно, — кивнул Платон Сергеевич, аккуратно отодвигая «опасный объект» подальше. — Позвольте мне проводить вас в малую гостиную к дивану, где я подробно изложу вам теорию стихосложения древних шумеров. Это невероятно бодрит дух, поверьте.
Он подхватил её под локоть с такой галантностью и уверенностью, что хозяйка, внезапно обмякнув и превратившись в послушного ребенка, позволила увести себя. Проходя мимо Бориса, Платон Сергеевич на мгновение задержался. Его лицо осталось прежним — маска начитанного сухаря — но в глазах на секунду мелькнуло нечто глубокое и усталое.
— Вы зря считаете, Борис Андреевич, что десять лет — это большой срок для отсутствия, — негромко сказал он, пока Анна Павловна прислонялась к его плечу. — С точки зрения истории — это миг. С точки зрения человека — вечность. Но вот что я вам скажу: вы вернулись в город, которого нет. Вы ищете здесь тени, а находите лишь декорации. Напишите об этом. О человеке, который приехал на свидание с призраком, а встретил... живых мертвецов, играющих в жизнь.
Борис вздрогнул. Эта фраза, произнесенная человеком, которого он только что счел безнадежным глупцом, ударила в самую цель.
— Вы думаете, я приехал к призракам? — спросил Борис.
— Мы все здесь — призраки, — Платон Сергеевич поправил пенсне. — Просто некоторые из нас, как Анна Павловна, пытаются заглушить это шумом, а другие, как я, — бесконечными цитатами. Настоящий же Петербург сейчас молчит и смотрит на вас из-за штор. Изучите это молчание. Оно куда красноречивее наших посиделок.
Он кивнул и повел хозяйку дальше, оставив Бориса посреди притихшей гостиной. Слова этого «эрудированного дурака» внезапно обрели вес. Борис почувствовал, как в кармане сюртука словно зашевелился чистый блокнот.
Дом, в котором всегда полно народу, вдруг показался ему бесконечно пустым.
Вечер в салоне Анны Павловны не желал заканчиваться. Несмотря на то что хозяйку увели «слушать шумеров», гости и не думали расходиться. Напротив, исчезновение громогласной вдовы развязало языки остальным.
К Борису Андреевичу подошел Илья Петрович Смирнов — писатель, который десять лет назад только начинал свой путь и которого Борис помнил робким юношей. Теперь это был грузный мужчина с пышными бакенбардами и усталым взглядом человека, чьи гонорары едва покрывают долги за квартиру.
— Ну, Борис Андреевич, — Смирнов грузно опустился в кресло рядом, — не томите. Расскажите, как там... у них? Правда ли, что в Париже теперь все пишут короткими фразами, будто телеграммы шлют? И правда ли, что Золя окончательно сошел с ума на почве своего натурализма?
Борис улыбнулся, принимая бокал чая от прислуги.
— Золя вполне здоров, Илья Петрович. Он просто верит, что человека можно разобрать на запчасти, как паровозный двигатель. А насчет коротких фраз... Возможно. Мир ускоряется. Скоро нам всем придется писать быстрее, чтобы за нами успевали читать.
— Куда уж быстрее, — вздохнул Смирнов. — Здесь, в Петербурге, всё по-старому. Литература — это служба. Либо ты служишь истине, либо редактору, либо собственному тщеславию. Вы вот вернулись... А зачем? Неужели не страшно? Десять лет — это ведь как с того света вернуться. Мы тут все перессорились, перевлюблялись, перегорели. А вы — как свежий оттиск.
Потом спорили о современной поэзии. В разгар дискуссии Анна Павловна вдруг прервала одного из модных поэтов и, сияя загадочной улыбкой, протянула ему тяжелую черную фигуру.
— Подержите её, милый друг. Вы сегодня слишком горячитесь, а Минерва любит покой.
Поэт с почтительным трепетом принял в руки черную плюшевую сову. У птицы были огромные, пронзительно-желтые стеклянные глаза, которые в свете люстр казались живыми и чуть насмешливыми.
В салоне знали: эта сова — не просто игрушка, а талисман и негласный судья. Анна Павловна верила, что Минерва обладает способностью тонко чувствовать фальшь и приносить удачу тем, кто ей симпатичен. Предложение подержать совуили погладить её по голове было знаком высшего расположения хозяйки. Это означало, что гость официально принят в круг избранных. Сановники, литераторы и даже суровые военные, смущенно кашляя, бережно гладили плюшевые крылья, надеясь, что желтоглазая любимица Анны Павловны будет к ним благосклонна.

Остаток вечера прошел в расспросах. Его спрашивали о выставках в Риме, о ценах на вино во Флоренции. Борис отвечал вежливо, но всё чаще ловил себя на мысли, что его ответы — лишь слова, скользящие по поверхности. Истинный смысл его возвращения — та самая тишина в пустой квартире на Мойке — оставался недоступным для этих людей. Когда в гостиной затянули какой-то заунывный, модный ныне романс, Борис незаметно проскользнул в переднюю. Лакей, дремавший на сундуке, вскочил и подал ему крылатку.
На улице было свежо. Дождь прошел, оставив после себя лишь запах мокрого гранита и конского навоза. Борис решил пройтись пешком. Фурштадтская была тиха, лишь изредка за окнами особняков мелькали тени.
Он думал о словах Смирнова: «Десять лет — как с того света». Он действительно чувствовал себя Лазарем. Но если Лазарь воскрес для веры, то для чего воскрес он? Чтобы смотреть, как Анна Павловна топит тоску в виски, а Платон Сергеевич измеряет слезы циркулем?
«Завтра, — подумал он, сворачивая к Литейному. — Завтра я пойду Чуть разгребусь с делами – пойду к Михаилу. Только там я пойму, жив я на самом деле или всё еще сплю во флорентийском склепе».

[Скромница]

Не знаю как другим мне произведение понравилось, только Пум продолжай писать дальше не откладывай как Лялю.

[Пyмяyx**]

Вот вдруг появились новые действующие лица. Сам удивился.

[Пyмяyx**]

Внёс исправления в 3 главу. Прямо там, чтобы порядок глав не путался.

Старый вариант оставил для истории тут же серым цветом.

Ну, теперь нет претензий?

В моде не разбираюсь совершенно, а в моде позапрошлого века - тем более. Вот тут мне помогла нейросеть.

[Принцесса]

Как только они вошли, подслеповатый газ в их прихожей сменился ослепительным сиянием электрических лампочек.

Как будто они прямо из своей прихожей вошли в магазин.

— Ну, теперь — барин, — одобрительно крякнул Степан, подавая трость. — Итальянскую-то мягкость из глаз уберите, Борис Андреевич. В салоне Анны Павловны зубы иметь надо.

Откуда простой слуга знает Анну Павловну и ее характер? Бывал там? Когда успел?

И что насчет снетка с солью? Сушеную рыбу солью не пересыпают - незачем. Соль это консервант. Соленую рыбу тоже солью не пересыпают - соль на ней в виде рассола, лишнюю добавлять незачем, да она и растворится сразу. "Пересыпанная солью рыба" - это полуфабрикат недосоленный и вряд ли его станут на рынке продавать.

[Скромница]

Мне старый вариант 3 главы больше нравиться. Степан хоть и не жил в Петербурге 10 лет, но ходил долго по городу и обратил внимание, что знать одета по другому. Как человек ушлый и наблюдательный, ему вполне возможно это бросилась в глаза.

[Пyмяyx**]

Как будто они прямо из своей прихожей вошли в магазин.

подработаю

Откуда простой слуга знает Анну Павловну и ее характер? Бывал там? Когда успел?

Не знает Анну Павловну, но знает про неё от Бориса. Слуга должен знать. А насчёт "зубов" - его досужий домысел. ВОТ ТАК он представляет. Там-то зубы - только ужин жевать. Место как раз безопасное и мирноею.

И что насчет снетка с солью? Сушеную рыбу солью не пересыпают - незачем. Соль это консервант. Соленую рыбу тоже солью не пересыпают - соль на ней в виде рассола, лишнюю добавлять незачем, да она и растворится сразу. "Пересыпанная солью рыба" - это полуфабрикат недосоленный и вряд ли его станут на рынке продавать.

Про соль уберу. Не принципиально. Это нейросеть подвела. А создам-ка я тему про снетки!

Мне старый вариант 3 главы больше нравиться. Степан хоть и не жил в Петербурге 10 лет, но ходил долго по городу и обратил внимание, что знать одета по другому. Как человек ушлый и наблюдательный, ему вполне возможно это бросилась в глаза.

Нет, так естественнее. Слуга видит, что одежда выглядит поношенной, а приказчик ещё и то, что она вышла из моды.